«Но подумайте и вы, г-н корреспондент …, что когда еврей “терпел в свободном выборе местожительства”, тогда двадцать три миллиона “русской трудящейся массы” терпели от крепостного состояния, что, уж конечно, было потяжелее “выбора местожительства”. И что же, пожалели их тогда евреи? … кто тотчас же заместил (После 1861 года. –
Достоевский, конечно, понимает, что апелляция к «Новому времени», имеющему репутацию издания шовинистического, «антижидовского», в диалоге-полемике с евреями смотрится неубедительно, странно и переходит на обобщения:
«…любопытно то, что чуть лишь вам … понадобится справка о еврее и делах его, – то … протяните лишь руку к какой хотите первой лежащей подле вас газете и поищите на второй или на третьей странице: непременно найдёте что-нибудь о евреях … и непременно одно и то же – то есть всё одни и те же подвиги! … Разумеется, мне ответят, что все обуреваемы ненавистью, а потому все лгут … (но) если все до единого лгут и обуреваемы такой ненавистью, то с чего-нибудь да взялась же эта ненависть, ведь что-нибудь значит же эта всеобщая ненависть…
… Пусть я не твёрд в познаниях еврейского быта, но одно-то я уж знаю наверно …, что нет в нашем простонародье предвзятой, априорной, тупой, религиозной какой-нибудь ненависти к еврею, вроде: “Иуда, дескать, Христа продал”. Если и услышишь это от ребятишек или от пьяных, то весь народ наш смотрит на еврея, повторяю это, без всякой предвзятой ненависти…»
Здесь Достоевский словно начисто забывает известную поговорку: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», – и вообще явно противоречит тому, что сам только что утверждал выше о «всеобщей ненависти». Доказывая тезис о терпимости русских к евреям он вспоминает каторгу и солдатчину, где ему приходилось наблюдать, как, наоборот, евреи выражали «гадливость и брезгливость» к русскому народу.
«А между тем, – продолжает Достоевский, – мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если бы это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов – ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? … Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину …? Нет-с, уверяю вас, что в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам, и даже, может быть, очень сильная. О, без этого нельзя, это есть, но происходит это вовсе не от того, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ, а сам еврей».
Оборвав на этом интригующем месте вторую часть статьи, уже окончательно запутав читателя (всеобщая ненависть – ненависти нет – есть несимпатия), Достоевский, признанный мастер острого сюжета, переходит к третьей, кульминационной части этой главы мартовского «Дневника писателя». И, уж конечно же, название он выбирает соответствующее – «Status in statu. Сорок веков бытия». Достоевский сразу делает утверждение-посыл, что-де 40 веков еврейской истории доказывают – без status in statu нация эта не могла бы существовать. Так в чём же, по Достоевскому, состоит идея status in statu? «Излагать это было бы долго …, да и невозможно ещё и по той даже причине, что не настали ещё все времена и сроки, несмотря на протекшие сорок веков, и окончательное слово человечества об этом великом племени ещё впереди, – пишет опять же в пророческом тоне он, однако ж берётся хотя бы вкратце объяснить признаки и основную суть status in statu. – Признаки эти: отчужденность и отчудимость на степени религиозного догмата, неслиянность, вера в то, что существует в мире лишь одна народная личность – еврей…»
И далее Достоевский цитирует, если можно так выразиться, смысл сердцевинных постулатов Талмуда, главной иудейской книги:
