Мура вспыхнула. Она не хотела протягивать руку опасному – ее предупреждали еще зимой – человеку, но все-таки рука сама безвольно устремилась к нему.
Вот что ее волновало и заставляло трепетать – не само прикосновение, не ритуальный поцелуй руки, нет, ее волновало все то, что Илья Михайлович умел создать до и после формального прикосновения. Именно его необыкновенное искусство вызывало какое-то острое, щемящее чувство наслаждения.
Мура видела, что он одним глазом насмешливо следит за ее непроизвольно движущейся рукой, а другим – смотрит на ее грудь. Замедленная тысячная доля секунды сменилась еще одной такой же, когда статный красавец повел очами, как бы мысленно обратившись к небесам со словами: «О Боже». Затем Илья Михайлович выпрямился и, придвинув свое лицо ближе, прямым взором уперся в распахнутые глаза девушки. Его левая рука действовала самостоятельно – он поймал ее ладонь и, медленно подняв ее вверх, на какую-то секунду успел сжать тонкие девичьи пальчики... И, скромно опустив свои длинные темные ресницы, разомкнул в усмешливой улыбке губы и, наклонившись, совершенно холодно и небрежно коснулся ими дрожащей Муриной руки.
Неужели все действо длилось лишь секунду? Мура с ужасом парализованной жертвы ждала, что Илья Михайлович резко отпустит ее руку – и рука безвольно упадет... Впрочем, дело могло рукой не ограничиться – ноги у нее подкашивались от чудовищного волнения.
– Я ни с кем не был так счастлив, как с вами, – говорил великодушный мучитель, бережно опуская руку Муры и уже переводя взгляд в сторону – так, что оставалось непонятным: к кому же из дочерей профессора Муромцева обращены его слова, каждая могла принять их на свой собственный счет. – Помните, чудесные святочные дни и вечера? Я рад, что судьба вновь свела нас.
В напряженном ожидании тут же стояли доктор Коровкин и Елизавета Викентьевна Муромцева.
– Любезный Илья Михайлович, – осторожно вернула гостя к существу дела профессорская жена, – вы сказали нам, что прибыли сюда по поручению графа Сантамери.
– Совершенно верно, мадам, – ответил радушно Илья Михайлович, – граф Сантамери хотел бы разрешить возникшую ситуацию.
Весь пунцовый, доктор Коровкин смотрел на гостя, пытаясь скрыть неприязнь. Больше всего он сердился на самого себя: ведь в Илье Михайловиче ему не нравилось только одно – его парализующее воздействие на Муру и Брунгильду.
– Вы приехали сообщить мне условия поединка? Изложите существо дела.
– Дорогой Клим Кириллович, – обратился к нему с подчеркнутым почтением гость, – я бы хотел перевести разговор в другую плоскость. Мне поручено выяснить, настаиваете ли вы на необходимости поединка?
– Я? Настаиваю? – Доктор даже задохнулся от возмущения. – Да мне бы и в голову никогда не пришло решать вопросы подлинности надгробных камней с помощью пистолетов! Я – настаиваю! Нонсенс!
– Мы удивлены, – обрела наконец голос Брунгильда, и тон ее был чересчур тверд для того, чтобы казаться естественным, – мы даже огорчены, что граф Сантамери так неверно истолковал доброе отношение Клима Кирилловича.
– Смею вас заверить, мадемуазель, что и граф Сантамери огорчен. Он сомневается в том, что правильно понял сказанное господином Коровкиным, – вскинул свои изумительные голубые глаза на Брунгильду Илья Холомков.
– Поймите, дорогой Илья Михайлович, милый доктор только хотел помочь Рене приобрести наилучшим образом тот саркофаг, ради которого граф и приехал в Россию. – Голос Брунгильды теперь звучал любезно и ровно, но чуть механически.
– И я не мог предположить, что полезная информация, касающаяся этого раритета, вызовет такую бурную реакцию вашего приятеля, – угрюмо сдвинул брови доктор Коровкин, – хотя мне нет никакого дела до страстей по древностям.
– Ну вот и хорошо, – заворковал Илья Михайлович, – чудесно. Мы можем считать, если вы не возражаете, что все произошедшее только случайное недоразумение и злая воля здесь не присутствовала. Соглашаясь на выполнение данного мне поручения, я, признаюсь вам, пребывал в уверенности, что уважаемый мной Клим Кириллович не способен нанести человеку незаслуженное оскорбление. Впрочем, и граф Сантамери – человек достойный во всех отношениях. Хотя и с небольшими странностями.
– Илья Михайлович, а вы были в Великой Греции? – неожиданно охрипшим голосом спросила Мура.
Все рассмеялись – настолько неуместно выглядел вопрос – и почувствовали, что напряжение разрядилось.
– Машенька увлекается историей, – пояснила Елизавета Викентьевна, – хочет поступать на женские курсы. Ни о чем, кроме древнего мира, и думать не желает.
– Похвально, похвально, – равнодушно произнес Холомков, стремясь уловить момент, когда можно встретиться взглядом с порозовевшей от волнения Брунгильдой. – В Греции я был, руин насмотрелся на сто лет вперед.
– А был ли в Греции граф Сантамери? – спросила Мура.
– Довольно, доченька, хватит Греции, – миролюбиво заметила Елизавета Викентьевна, – лучше поговорим о завтрашнем концерте. Я думаю, мы должны пригласить милого Илью Михайловича на выступление Брунгильды.
