С первыми прикосновениями изящных и сильных рук к бело-черным клавишам по залу разнесся восхищенный вздох. Первые аккорды пробежали над залом, устремились в открытые окна, заскользили над побережьем и, уносясь вдаль, поплыли над тихим морем, над внезапно проснувшимися соснами. Казалось, именно печально-трогательных, волшебных, обещающих рай звуков не хватало природе для полной гармонии.
Программа выступления Брунгильды Муромцевой была разнообразной и довольно сложной – выбор произведений диктовался стремлением показать изумительные возможности исполнительницы. Брунгильда придерживалась точки зрения, на которой стояли крупнейшие немецкие музыканты о временности, а именно теории «объективного полнения». И смысл ее заключался в том, что любой пианист, взявшись за исполнение выдающее произведения, должен избегать произвольного чтения музыкального текста. Главная задача проникнуть в замысел самого композитора, выявить вложенные автором в сочинение эмоции и страсти. Российские исполнители утверждали, что такой подход ведет к холодности, но Брунгильда Муромцева не считала возможным заменять духовный и эмоциональный мир Моцарта или Бетховена, скрывающийся меж линий нотного стана, своим, хоть и известным ей, и близким, но все же несопоставимым с тем, которым обладали классики.
В ее исполнении поражало сочетание хрупкости и изящества движений с мощью и выразительностью звучания. Удивительно, что пианистка, касаясь клавиш легко и непринужденно, извлекает из инструмента такие полные и чистые звуки. За кажущейся легкостью скрывалась огромная работа, многочасовые ежедневные упражнения, развитая память каждого пальчика, интуиция и точный расчет.
Аудитория наслаждалась почти совершенным Искусством солистки, ее утонченным, просвещен-иым аристократизмом, который ощущался с первых минут выступления. Оно началось моцартовскими вариациями из сонаты A-dur. Редко кто мог добиться такой изысканности, беглости, технической безупречности. Знатоки поражались красочностью и чудесной фразировкой.
Совсем по-другому прозвучала бетховенская соната. Без всякого видимого усилия в пассажах форте пианистка извлекала из инструмента звуки поразительной полноты. При этом в них отсутствовала резкость, каждая нота была ясна и чиста.
Нельзя сказать, что Мура не слушала музыки, хотя она и так знала ее во всех оттенках наизусть, а после вчерашнего вечера и сегодняшнего утра сама могла пропеть каждую музыкальную фразу.
Но она с каждой минутой ощущала нарастание какого-то необъяснимо тревожного чувства. Сейчас ее более всего волновала предстоящая ночь: ей придется отправиться к Белому камню, чтобы спасти жизнь собаки. Она была готова к тому, чтобы сделать отчаянный шаг. И все-таки ее беспокоило, что она никому не сказала о том, что ночью покинет дом. И если с ней что-то случится, то как будут тревожиться утром мама, папа и сестра, не зная, где ее искать и как объяснить ее исчезновение.
Во время своего ночного похода она рассчитывала встретиться со злодеем – будь то Петя Родосский или граф Сантамерл – лицом к лицу. На концерте ни тот, ни другой так и не появились. Что Муру и не удивляло, но она недоумевала, почему выступлением Брунгильды пренебрег Ипполит Прынцаев? Они так болели за него на велопробеге! А он не захотел поддержать дочь своего профессора!
В курзале царила глубокая тишина – юная исполнительница полностью овладела вниманием погруженной в чарующие звуки музыки публики. Мура переводила взгляд из стороны в сторону в поисках Прынцаева – хоть и с опозданием, но он обязан появиться на концерте! Но пока она его не видела, зато в толпе мужчин, стоящих почти у самой сцены, Мура заметила странного господина, не сводящего с пианистки взгляда, – ничем не примечательный господин средних лет, в сером костюме. Он стоял, сложив руки на груди, и на губах его играла странная улыбка, казалось, он полностью ушел в воспоминания.
– Доктор, Клим Кириллович, – шепнула ему на ухо Мура, – не смотрите на меня. А посмотритe вперед, направо. Видите, там серого господина? Мне он кажется знакомым.., а вам?
Доктор перевел взгляд в указанном направлении. И ответил шепотом Муре, что нет, этого человека он не знает.
– А я его где-то видела, – продолжила Мура, – но где – не помню. И его не помню, а вот его взгляд что-то мне напоминает...
– Таких людей кругом полно, – почти беззвучно, одними губами произнес доктор, – и вокруг нашей дачи тоже. Я видел похожего на него человека на взморье, но тот с рыжими усами... Мне даже показалось, что он следил за графом Сантамери... Может, филер?
– Клим Кириллович, я боюсь, – продолжала неприлично шептать Мура, – мне кажется, что это – тот сторож, которого мы встречали зимой в особняке князя Ордынского...
– Вряд ли, – покачал головой доктор Коровкин, пытаясь отбросить мурин шепот и снова погрузиться в музыку и любование Брунгильдой, – сторож и – меломан?
– Тихо, не болтайте, – осадил их вполголоса профессор Муромцев, – наговоритесь позже.
