– С огромнейшим удовольствием приму ваше приглашение, – ответил Холомков, – я видел афиши в Сестрорецке. Почту за великую честь.
– А будет ли там граф Сантамери? – Мура глядела в пол, упрямо подергивая черной бровкой.
– Не знаю, не знаю, – рассеянно взглянул на хорошенькую девушку, задающую слишком много вопросов, Илья Михайлович. – Насколько мне известно, он готовится уезжать из России.
– И он вывезет во Францию саркофаг?
– Он надеется, что ему удастся, – уклончиво ответил Холомков. – Вижу, вы действительно неравнодушны к древностям.
– Граф Сантамери – представитель древнего рода. – Голос Муры стал высоким и тоненьким.
Чуть помолчав и бегло взглянув на Клима Кирилловича в поисках поддержки, она значительно подчеркнула:
– И это важнее всего.
– Совершенно согласен с вами, – расцвел в улыбке Холомков, – но вынужден откланяться, чтобы донести хорошие известия до моего конфидента. Доктор Коровкин, примите уверения в моем глубоком почтении. Мадам, мадемуазель, с нетерпением буду ждать завтрашней встречи.
Илья Михайлович Холомков поклонился всем по очереди и собрался уйти. На зов хозяйки явилась смущенная Глаша.
– Проводите нашего гостя, Глафира, – попросила Елизавета Викентьевна – в обществе Ильи Михайловича и она чувствовала себя моложе своих лет. – И возвращайтесь без промедления – у нас еще много дел.
Глаша исполнила желание хозяйки и проводила Илью Михайловича Холомкова до калитки – кажется, только на нее не действовало очарование необычного мужчины. Она и сама торопилась вернуться в дом. Пока члены муромцевского семейства беседовали с нежданным гостем, Глаша, поливавшая химическим раствором грядку с маком, смогла переговорить с проходившей мимо молочницей. Марта передала ей удивительную новость, которая неизвестным образом распространилась по дачному поселку. И теперь горничная не знала, говорить ли о ней своим хозяевам?
Но удержать в себе удивительное сообщение было выше ее сил. Проводив гостя, она снова появилась на пороге гостиной и с не свойственным ей возбуждением, явно запыхавшись, выпалила:
– Приходила Марта, барыня, и сказала, что сегодня в море взорвался «Дельфин».
– Что ты такое говоришь, Глафира? – изумилась Елизавета Викентьевна.
– Говорю вам – «Дельфин». Так называется огромный подводный корабль. Весь поселок об этом говорит.
– А-а-а... – протянул оживившийся Клим Кириллович, – может быть, именно это мы и видели с Марией Николаевной, возвращаясь со взморья?
– Вот я и говорю, – выдохнула Глаша, ее карие глазки изумленно расширились. – Не опасно ли из-за взрывающихся кораблей купаться в море барышням?
Вечер выдался ясный, тихий и теплый. В антракте нарядная публика вышла на огромную открытую террасу курзала, спустилась на чудесный пляж. Лучи заходящего солнца превратили белесую гладь Финского залива в сверкающее серебристое зеркало, заключенное со стороны суши в раму из светло-желтого, почти белого песка. Минуя неширокое песчаное препятствие, солнечные лучи с многократно увеличенной энергией бросались на стеклянные стены огромного курзала и крытой галереи длиной в двести сажен, что тянулась вдоль берега, параллельно Финскому заливу и песчаному пляжу, и превращались в тысячи маленьких, ослепительно ярких солнц. Недвижные сосны купались в прощальных лучах гаснущего дня, в предвкушении близких объятий белой ночи.
Нарядные дамы в шелковых и шифоновых платьях приглушенных и пастельных тонов, в неизменных фантастических шляпах, и элегантные господа в белоснежных смокингах, стоявшие на террасе, прислушивались к чуть слышным вздохам залива, сопровождающим его нежные набеги на сушу. И не спешили вернуться в просторный, двухсветный концертный зал, рассчитанный на тысячу семьсот человек. Первое отделение концерта, где воспитанницы Гляссера демонстрировали свои таланты, закончилось, и слушатели были рады возможности передохнуть на свежем воздухе. Во втором отделении предполагался сольный концерт самой многообещающей его ученицы, почти виртуозки, Брунгильды Муромцевой.
Брунгильда вместе с матерью стояла за кулисами, ожидая начала концерта. Она знала, что в числе ее слушателей – Мура, Клим Кириллович, его тетушка, а также отец. Профессор с некоторым неудовольствием оторвался от своих занятий в заново оборудованной химической лаборатории, дачный отдых он рассматривал как непростительную трату драгоценного времени. Но он не мог пропустить выступление дочери, всегда радовавшей его целеустремленностью, серьезностью, ответственным отношением к избранному делу, да и концерт явился удобным поводом, чтобы побыть денек-другой с брошенным им на произвол судьбы семейством. Неизбежная жертва трактовалась им и как подарок любимой супруге. Кроме того, он хотел выполнить просьбу младшей дочери – привезти ей те карты, которые она просила разыскать, когда телефонировала ему со станции. Привез он и результаты анализа мышеморного средства, оказавшегося мятным зубным порошком, смешанным с мелом и вагонной смазкой.
