Главный комиссар приказал Эндриану изменить маршрут. После этого он спросил ассистента:
— Кройцц, какие три группы мотивов преступления вам известны?
— Страсть, интерес, мировоззрение, — выпалил его рыжеволосый помощник.
— Браво! — Майзель удивленно взглянул на ассистента. — Похоже, это ваша молитва на ночь? Да. Итак — страсть… Считаете ли вы страсть подходящим мотивом для данного преступления?
— Ревность, ненависть, любовь, неверность… Нет, в общем, не подходит.
И Эвальд Борнеман также пробормотал:
— Не подходит!
— Мировоззрение, Кройцц?
— Религия, партийные распри, идеология…
— Верно, — подтвердил Майзель. — И таким образом, мы совершенно случайно и непреднамеренно подошли к третьей группе мотивов — интересу. Считаете ли вы, Кройцц, этот мотив подходящим к нашему случаю?
— Господин Майзель, вы опять ставите меня в жутко тяжелое положение. Если из трех истин две отбрасываются, то оставшаяся наверняка должна подойти.
— Приведите мне несколько примеров «интереса»!
— Корыстолюбие, жадность, алчность… ну и тому подобное.
Машина остановилась перед стеклянным дворцом Берлинского торгового банка.
— Поищите пока еще примеры, Кройцц, — бросил Майзель и вышел. Его подчиненные остались ждать в машине. Главный комиссар пересек улицу, поднялся по лестнице, через широкую вращающуюся дверь вошел в кассовый зал и, миновав несколько коридоров, очутился в необычайно просторной приемной. Преодолев первый барьер — секретаршу — с помощью своего служебного удостоверения, Майзель предстал перед расфранченным господином, светлые волосы которого посередине головы разделял идеальный пробор.
Главный комиссар протянул руку, разряженный господин схватил ее и поклонился под прямым углом, словно карманный ножик при складывании.
— Я хотел бы осмотреть содержимое сейфа фрау Гроллер, господин директор.
— Пожалуйста, господин Майзель, предъявите мне официальное разрешение.
— Какое еще разрешение?
— Означенный сейф дозволяется открывать только по прямому распоряжению господина старшего прокурора!
— Ах так! Ну хорошо, я позвоню доктору Бауху…
— Простите! Я сказал — господина старшего прокурора. Точнее: лично. Только лично. Письменно лично!
Губы Майзеля судорожно дернулись:
— Письменно лично? Может, лично письменно? Я должен знать это точно, для протокола.
Расфуфыренный господин глуповато хихикнул. А может, хихикнул глуповато. Майзель этого не знал. Он лишь коротко бросил:
— До свидания!
Директор проводил главного комиссара до двери, Майзель скорчил какую-то гримасу. «Карманный ножик» вновь сложился под прямым углом:
— Встреча с вами была для меня большой честью!
Иоганнес Майзель произнес про себя длинное неаристократическое слово и покинул кабинет.
В машине он не проронил ни слова, и, когда Эндриан спросил: «Куда ехать?», главный комиссар лишь неопределенно кивнул головой. Кройцц пояснил скупой жест шефа:
— В бюро доктора Бауха. — Он выжидательно посмотрел на своего патрона, но тот откинулся на спинку сиденья и уставился в окно.
После некоторой паузы Майзель сказал:
— Так на чем мы остановились? Да, на «интересе». Кройцц, вы назвали корыстолюбие и алчность. А можете представить себе нематериальные интересы? Властолюбие, например, конкурентная борьба и так далее. Что вы сказали, господин Борнеман?
Эвальд Борнеман что-то невнятно бормотал себе под нос. Он потряс головой и как бы между прочим заметил:
— Собственно говоря, ничего существенного. Только мне кажется, что в основе властолюбия и конкурентной борьбы чаше всего лежат экономические, следовательно, материальные интересы.
— Вы опять упрощаете. Я имел в виду другое, Борнеман. Лежат ли в основе поступков всех лиц, участвующих в деле Гроллер, чисто материальные интересы или, я бы сказал, более символические?
— Господин Майзель, это можно относительно легко установить. Если мы выясним, что оба медальона не являются подлинными и не представляют собой значительной реальной ценности, тогда остается ваше последнее толкование мотива преступления. Одно плохо: до сих пор мы не держали в руках ни одного медальона.
— Вот именно, господин Борнеман.
— Но один мы наверняка осмотрим, тот, в сейфе…
— Борнеман, не произносите больше в моем присутствии слово «сейф».
После этого каждый из них забился в свой угол, и в полном молчании Эндриан привел машину к резиденции их прокурора.
Гансик Баух выскочил из-за своего стола и, переваливаясь с боку на бок, заковылял навстречу криминалистам.
— Майзель, слава Богу! Садитесь и рассказывайте. Пожалуйста, господа, рассаживайтесь. Не угодно ли кофе?
Кофе было не угодно. Майзель отрицательно покачал головой. Кройцц, увидев это, также покачал головой, правда менее энергично, а Борнеман вообще не пошевелился. Адольф Эндриан остался в машине, поэтому не мог выказать своего отношения к предложению прокурора.
Иоганнес Майзель не стал затягивать увертюру.
— Начну первым, — сказал он, — но и вы, господин прокурор, в свою очередь должны будете кое-что сообщить, не так ли?
Серьезно, почти грозно смотрел Майзель в сторону письменного стола. Гансик улыбнулся несколько задумчиво и несколько печально, потупив взор.
