— Даже отдельные слова в нашей беседе могут быть неверно истолкованы. Случайный прохожий подхватит необдуманно произнесенное слово «яд», не уловив взаимосвязи, и расскажет кому-то или на исповеди доверится доминиканцу. А священник, якобы заботясь о своей «овце», доведет сей факт до сведения инквизиции. И колесо закрутилось, и никто и ничто не в силах его остановить. Вы попадете в камеру пыток, потому что вас обвинят. Там вас заставят признаться. При виде орудий пыток никто не может ручаться за себя. Под пытками вы выдадите меня, вашего мастера, всех подмастерьев и половину города, особенно когда перестанете чувствовать боль. И начнется охота на ведьм. Десятки невинных людей лишатся жизни, потому что вы необдуманно употребили слово «яд».
В тени главного церковного нефа Якоб ван Алмагин остановился и указал на своды и стены собора, на леса, где сидели каменщики и каменотесы.
— Подобные сооружения возводятся только там, где существует строгий порядок, а послушание является добродетелью. Те, кто готовит яды, нежелательны в таком обществе. Они, — ученый указал на собор, — используют самый сильный яд, скрытый в человеке, — страх. Только трусливые строят такие монументы в честь и во славу церкви и всемогущего Бога.
Якоб ван Алмагин повернулся, его лицо было серьезным, необычайно серьезным, Петрониус ощутил неуверенность, он хотел что-то спросить, однако в этот миг их внимание привлек шум перед входом в собор. Там собралось немало народу. Петрониус не расслышал ученого, но ему показалось, что тот сказал «убивать».
— Вы еще раскаетесь, Босх! — кричал человек голос которого Петрониус очень хорошо знал.
Якоб ван Алмагин схватил юношу за руку и потянул в сторону. Они поднялись на две ступеньки лестницы, ведущей ко входу в здание, откуда могли наблюдать за происходящим.
— Инквизитор! — пробормотал Алмагин и указал на двери собора.
Там в сопровождении двух солдат в яркой форме действительно показался Иоганнес фон Берле. Солдаты держали доминиканца железной хваткой — они выталкивали его из собора. Только когда дверь закрылась, они отпустили священника. Инквизитор исходил желчью, его лицо было искажено яростью. Он искал поддержки у окружающих, которые медленно и молчаливо выходили из церкви, чтобы наблюдать за развитием событий за стенами собора.
Патер распростер руки, набрал в грудь воздуха и закричал в медленно разрастающуюся толпу:
— Божьи люди! Ваши власти приведут вас к заслуженному отдыху в том мире. Тот, кто запрещает слово Господа Иисуса Христа, толкает вас в огонь чистилища! Там вы будете вечно каяться в своих грехах, так как грешите против слуг Господа Бога и против католической церкви. Но я скажу вам: вышвырните бунтовщиков из города, отправьте неверующих на костер. Тот, кто запрещает доминиканцам говорить, должен сам замолчать навеки!
Толпа заволновалась и занервничала, послышались одобрительные выкрики, кто-то уж потрясал кулаками.
Якоб ван Алмагин по-прежнему держал Петрониуса за рукав. Теперь он повернулся к нему:
— Его вышвырнули из церкви! Бог мой! Магистрат решил запретить доминиканцам проповедовать. Братство не хочет, чтобы они распространяли ложное слово в церкви. Но теперь может случиться несчастье. Доминиканцы этого так не оставят.
Над площадью гремел голос патера Берле:
— Откуда такие мысли и такой настрой против священного порядка? Я скажу вам: от бесстыдных картин, которые переполнили церковь. У собора еще нет крыши, а демоны и черти уже населили его. Гнусные, лишенные всякого смысла картины оскверняют алтарь и каждого, кто смотрит на них. Сожгите дьявольские произведения и изгоните безбожную ересь из города.
— Далеко зашел!
Петрониус не понял, что ученый имеет в виду, но реакция толпы оказалась обратной. Если раньше люди поддерживали инквизитора, то теперь кулаки обратились против него. Патер Иоганнес невольно затронул больное место горожан: гордость за величественное сооружение городской общины. К солдатам вернулась уверенность, и они снова схватили патера за руки, чтобы вывести за пределы соборной территории.
Тот вырывался и срывающимся голосом кричал:
— Не прикасайтесь ко мне! Я посланник его святейшества всемогущего папы римского! И если вы не хотите узнать мой гнев, не смейте трогать меня! Каждому проходящему мимо священнику вы позволяете произносить под вашими стенами лживые речи. Но услышать правду из уст доминиканца вы не желаете. Жалкий город, на котором лежит проклятие, вскормивший своей грудью фальшь, злодейство и грех. Мы должны каленым железом выжечь всю нечисть!
— Он становится притчей во языцех, наш патер Берле, — улыбнулся Алмагин. — Прямо-таки демон слова, гений мысли. Каждое слово остро как лезвие кинжала. Надеюсь, ему не дадут продолжить, ибо он отравляет умы.
В словах ученого Петрониус чувствовал восхищение. Ему стало не по себе. В этот момент Алмагин обратился к мужчине, который, несмотря на жару, был одет в куртку из красного бархата и плотные кожаные штаны, отороченные мехом:
— Что там произошло?
Купец с ярко-красным узким лицом остановился.
— Вы ничего не видели?
