Наконец я была последовательна в своем безумии. Я сняла ключ, висящий на кольце у «Рейберна», взяла спички на каминной полке в гостиной и фонарь в заднем коридорчике. Выйдя во двор, я отперла висячий замок на двери сарая, осветила лучом ящик с инструментами, свернутую крупноячеистую проволочную сеть и банки с не до конца использованной краской. В углу луч света выхватил ходули, которые мы подарили Люсьену на его пятый день рождения. Они стояли в тени, словно отрезанные ноги. Я, сорвав руками паутину, подобрала пластмассовый самолетик с поломанным крылом, тронула пальцем пропеллер и наблюдала за тем, как тот вращается. Я поднесла игрушку к носу, словно бы хотела унюхать запах его веры в то, что он может летать. Запущенный самолетик, легко спланировав, приземлился на рыбачьей сетке. В сарае я прихватила полную пятилитровую канистру бензина и забрызганный голубой краской защитный чехол, оставшийся после того, как вскоре после переезда мы устроили ремонт в его спальне.
Все это я не без труда дотащила до одиноко стоящего дуба. Спички… чехол… канистру бензина. Огни в автофургонах погасли, а вот костер горел сильнее, чем прежде. Это, должно быть, понадобилось для того, чтобы осветить их моления, чтобы яснее видеть окружающий мир даже в этой тьме. Амалия, вероятно, сказала им, что грехопадение святых всегда являлось предвестником славы. Они сейчас узнают, что такое слава.
В лагере я сотворила настоящий шедевр. Как и создание большинства истинных произведений искусств, это была педантичная, очень тяжелая работа. Я притащила из скирды три прессованных брикета сена и распотрошила их. Затем я разбросала сено от костра в центре лагеря к автофургонам, обливая его попутно бензином. Пряный запах сена несколько перебивал бензиновую вонь. Последняя дорожка из сена вела к фургону Амалии. Но этого мне показалось недостаточно. Я прокралась под днище автофургона, словно лиса в курятник, и принялась рвать ткань. Пылинки и частички краски затанцевали в луче фонаря. Я смочила полоски белой хлопчатобумажной ткани бензином. Если треск рвущейся ткани ее не разбудит, тогда запах точно… Если же не эта вонь, тогда звон ведра, ударившегося о баллон сжиженного бутана… Если и не это, то сияние моего намерения, когда я чиркнула спичками… Материал не хотел гореть. Я достала из кармана скрученную фитилем бумагу и подожгла ее. Я наклонила ее так, чтобы пламя побежало вверх. Порыв ночного ветра обжег мне запястье. Я тут же сунула бумагу под днище фургона. Языки пламени лизнули обшивку. Загорелось. Пламя осветило стопки картонных коробок, сложенных на кирпичах под днищем автофургона. Как я и предполагала, в этих коробках были розы, листовки, футболки, плакаты и, не исключено, мои фотографии. Я выбралась из-под фургона, побежала к центру лагеря и бросила сено на угли костра.
Больше ничего не нужно было делать. Я взобралась по склону холма и остановилась, привалившись к стволу дуба. Я вообразила себе поле, заросшее травой, и ни единой живой души на землях Велла. Я выношу свой приговор. Казалось, так оно и получится.
Если бы пожар разгорелся… Сначала только клубился дым из-под автофургона Амалии. Я боялась, что огонь потухнет, и уже собиралась вернуться и поджечь еще раз, когда увидела, как языки пламени лижут металл, напоминая танцовщицу на шесте. Без предупреждения мой самодельный средневековый ад вдруг разверзся оргией бешеной пляски и разрушения, подпитываемый кислородом ненависти и кнутом ветра. В то же самое время в середине лагеря вспыхнули остатки брикетов сена. Оранжевые искры побежали вдоль сенных дорожек, подобно опаленным крысам.
Красивое зрелище, запечатленное на пленку моей памяти. Я стояла на вершине темной ночи. Звезды – в вышине. Силуэты голых ветвей дуба. Пламенеющая роза внизу.
Дороти. Это была Дороти. Она пробежала мимо автофургона Евы, ударила в дверь и что-то крикнула. Затем Дороти бросилась к фургону Амалии. Добежав до ступенек, она не колебалась. Пламя поднималось сквозь щели в железе. Должно быть, эти горячие языки расплавили подошвы ее резиновых сапог. Только не Дороти. Я не хотела ей зла. А где Джеки? Неужели она все еще спит в фургоне Амалии? Я видела, как Дороти протянула руку к ручке двери, но потом она отдернула ее, завернула кисть в ткань рукава свитера и принялась, как одержимая, трясти ручку.
– Выходи! Амалия! Амалия! Пожар! – Голос ее был похож на крик маленькой совы в ночи.
Позади нее другие выскочили из своих фургонов. Женщины принялись затаптывать огненные дорожки. Со стороны они были похожи на гравюры дикарей, выполненные в Викторианскую эпоху. Сначала изображение делалось черно-белым, а затем раскрашивалось. Полуголые люди прыгали в пламени своей ереси, били по земле куртками и одеялами, одержимые какой-то безумной хореографией.
– Воды! Принесите воды! – закричала Ева и с пластиковым ведром в каждой руке побежала к крану.
Во всем мире, даже в благословенном дождями Велле, не осталось столько воды, чтобы потушить этот пожар.
