— Ага, спокойной, Сниффи, — медсестра сняла свой халат, повесила его на крючок и ушла к себе домой, потягиваясь и борясь со сном.
Когда оба ушли, статуэтка вновь превратилась в демона. Доктор смотрел вслед уходившему персоналу и широко улыбался. Он уже не обращал внимания на давление ошейника — ему было сейчас на него плевать. Он достал нужных исполнителей. Так что мог теперь сделать ему этот кусок серебра?
— Готовься, шельма, — прошептал он. — Скоро ты узнаешь, что и я могу больно кусаться…
Кэтти-Блэк сидела в своем номере и с грустью смотрела на свой дневник. Уже четыре дня назад как она дала себе клятву больше туда ничего не писать. Ведь у нее появился более надежный слушатель и накопитель ее душевных «терзаний» — енот в шляпе Шифти. Он всегда был готов посидеть рядом с ней, послушать все, о чем кошка думает, понять ее, в нужном случае утешить и взбодрить нежным поцелуем. Сказать что-нибудь приятное на ушко, потом обнять, прижать к себе и начать чесать за ушком, что обычно вызывало у Кэтти состояние экстаза.
Дневник был больше не нужен. Последнее слово «Прощай…» явно об этом свидетельствовало. На последней странице потом еще появилась зарисовка розы… Но это было столь символично, что и необязательно было это рисовать. Однако девушка все никак не могла свыкнуться с мыслью, что теперь она навсегда бросает то дело, которому она всегда по возможности уделяла час, другой, третий, едва завидев что-то интересное, или же когда она была одна, наедине со своими мыслями. Она ведь вела дневники с девяти лет, когда Кэтти-Уайт уехала на свои первые «гастроли» со своей черной магией, а Элис и Луис сбежали из дома в другой город для большей наживы, украв для этого деньги у матери Кэтти-Блэк.
Дневники были до появления Шифти в жизни кошки именно теми собеседниками, которого так часто желают себе одинокие существа: молчаливые, то есть совсем немые, готовые понять, согласиться с любым твоим мнением, выслушать и принять на себя все горе и все страдания, что переживала хозяйка. Впитывали в себя чуть ли не каждую ее слезинку, которую она тщательно прятала от посторонних глаз. Иногда принимали на себя удар ее сердитости и гнева. Но это было редкое явление, обычно кошка просто плакала и жаловалась на мир.
Теперь же… Теперь все изменилось. Причем Кэтти-Блэк сама не заметила, так быстро все произошло. Если раньше она просто любила одиночество, находя именно в нем свое счастье и покой, то теперь, когда она оставалась одна, она начинала скучать, беспокоиться по любому поводу и искать того, с кем ей можно было бы поговорить. Если раньше девушка говорила о смерти спокойно, даже рассуждала на эту тему, выдвигая едва ли не философские мысли, то теперь она почти боялась даже думать о гибели, о настоящей, биологической смерти («обычной» смерти в Хэппи-Долле она не страшилась). Если раньше она и допустить мысль не могла, что ей когда-нибудь встретится избранный, спутник жизни, то теперь она уже не могла представить себе жизнь без Ворюги. И если раньше она сомневалась, стоит ли ей вообще заводить детей, и нужны ли они в ее жизни, то теперь она, как могла, защищала то маленькое чудо, что медленно росло в ее организме.
«Теперь все по-другому, — думала она, глядя на слегка потрепанную обложку дневника и проводя пальцем по переплету. — Теперь у меня есть… У меня есть друзья. Хорошие, добрые и понимающие, не смеющиеся над моим черным окрасом. Которые не прочь поговорить на разные темы, которые готовы помочь в любую минуту. Есть Шифти. Любящий меня искренно, нежно, страстно. Готовый ради меня на безумие и даже больше. И есть, в конце концов, ребенок. Которого я буду растить и воспитывать. Который будет приносить и мне, и Шифти одну только радость несмотря ни на что».
Кэтти еще раз посмотрела на свой дневник. Решено. Все. Это конец. Она встала с кровати, достала небольшую, но глубокую тарелку, после чего, выудив из тайного кармашка своего рюкзачка медицинский спирт, наполнила тарелку жидкостью. Обмочила все страницы и обложку дневника, достала еще один, более ранний, толстый и потрепанный, тоже намочила до самой страницы, но опустила уже в другую тарелку со спиртом. Достала коробок, чиркнула двумя спичками и бросила в сторону своих бывших «друзей».
Вспышка. Яркая, ослепительная, мгновенная. А потом два столба огня унялись и стали почти одинаковыми. Они горели стабильно, протягивая язычки пламени к потолку. Складывалось такое ощущение, что это — два факела. Только обстановка была немного неподходящей для такого источника освещения. Страницы дневников сначала упирались огню, но потом они пожелтели, а затем почернели и скомкались, свернулись, предвещая о своем печальном конце.
