– Что-то вроде того. Но довольно об этом. Я рассказала гораздо больше, чем вы мне, да и смеркаться начинает. К тому же скоро мы окажемся в Париже. Возможно, даже завтра. – Не сводя с него взгляда, она положила руку ему на ногу, заставив напрячься каждый мускул. – На случай, если нашим преследователям удалось выяснить, что произошло после Карлсруэ, нам нужно еще раз сменить обличье и войти в город на рассвете с толпой крестьян, направляющихся на Центральный рынок. Притворимся деревенской парой, которая хочет что-то продать, и никто не обратит на нас внимания. У меня имеется при себе простое платье. Могу переодеться прямо здесь, и на ночь мы остановимся на постоялом дворе в качестве мужа и жены.
Уилл шумно выдохнул. Невозможно не понять, что именно она предлагает, глядя на него пылающими от страсти глазами и выводя пальцами огненные узоры на его бедре. Нет причин отказываться. Если таким образом она хочет усыпить его бдительность, он готов рискнуть.
– Я уж думал, вы никогда этого не предложите, дорогой брат Инносент. Позвольте помочь вам переодеться.
– Не теперь. Я намерена помыться в реке, прежде чем надену чистое платье. – Она шутливо погрозила ему пальцем. – А вы оставайтесь здесь. И не подсматривайте!
Но ее смеющиеся глаза и ласковые пальцы говорили обратное. Не станет она возражать, если он понаблюдает за ее купанием. Уилл не смог бы остаться в стороне, даже если бы путь к реке ему преградила вся армия Наполеона.
Стояла ранняя весна, и вода была еще очень холодной. У Элоди мурашки побежали по коже, но она с радостью отдалась этому ощущению. Какое же счастье – помыться и снова надеть собственную одежду! Если повезет, к завтрашнему вечеру она уже отыщет Филиппа. Всякий раз, стоило ей лишь подумать об этом, ее тут же переполняло смешанное чувство радости и тревоги, камнем падающее в желудок. Но прежде нужно разобраться с Уиллом Рэнсли.
Элоди сожалела, что их путям суждено разойтись. Уилл оказался хорошим спутником и прирожденным рассказчиком, а в искусстве маскировки и побега значительно превосходил всех, кого она знала. Они стали добрыми товарищами. Невзирая на опасность, путешествие из Вены через Европу стало событием уникальным и завораживающим, подарком, о котором она будет помнить всю жизнь, ей не доведется пережить подобное еще раз.
Она понимала, что будет отчаянно скучать по нему, но у них нет совместного будущего. Париж манит, и расставание неизбежно, не лучше ли скорее покончить со всем этим?
Она надеялась, что финальную часть плана ей удастся осуществить, не впадая в излишнюю сентиментальность. Лично убедившись в том, какой он бдительный и наблюдательный, она отдавала себе отчет, что придется вести себя особенно осторожно, чтобы сбежать от него. Однако перед побегом она могла преподнести ему последний дар. И себе тоже. Нынче вечером она намеревалась подарить ему восхитительное наслаждение, заставив вознестись до луны и звезд. Наслаждение, которое он никогда не сможет забыть.
Привыкнув к холоду, Элоди зашла глубже в воду и быстро намылила волосы и тело. Несмотря на запрет, она не сомневалась, что он наблюдает за ней из-под крон деревьев, растущих на берегу реки. И решила устроить представление, чтобы раздразнить его аппетит. Содрогаясь от холода, побрела на мелководье. Медленным, плавным движением откинула назад мокрые волосы, зная, что они каскадом заструятся по плечам, и выставила вперед груди с затвердевшими сосками. Снова намылив кожу, обхватила их и принялась большими и указательными пальцами пощипывать скользкие соски, которые от чувственного томления напряглись еще больше. Схожее ощущение она испытывала и между ног. Прикрыв глаза, представила, как их ласкают его руки. Будет ли он лизать их языком или сразу проникнет в ее горячее, пульсирующее от желания лоно?
Она хотела, чтобы он дразнил ее до умопомрачения, как воображала бесчисленное количество ночей, лежа на церковном полу и отчетливо ощущая его присутствие рядом. Казалось, от скользких сосков исходит пламя и такое же пылает внутри. Оно спасало ее от холодной воды и делало дыхание прерывистым. У нее задрожали ноги, готовые в любой момент разомкнуться и принять его. Элоди не могла припомнить, когда в последний раз физическое томление переполняло ее столь сильно. Услышав всплеск, она открыла глаза и увидела бредущего к ней Уилла. Его глаза сверкали от страсти. Сюртук и сапоги он уже скинул.
Желание стеснило грудь Элоди, стало трудно дышать, напряжение нарастало.
– Хочешь, я тебя помою? – предложила она, едва выговаривая слова, так сухо сделалось во рту.
– Будь добра.
О, как же ей этого хотелось! Она сняла с него рубашку, стремясь поскорее насладиться видом его обнаженной груди, столько ночей подряд искушающей ее в пути.
