Она впервые назвала его по имени! Он почувствовал закипающую в груди радость, губы сами собой расплылись в улыбке. Ему понравилось ее произношение. Она мягко перекатывала языком букву «л», точно лаская.
Ему импонировали ее безыскусность и прямота, прозаичный подход к жизни, отсутствие стенаний и жалоб, свойственных сварливым женщинам, при этом тщательное обдумывание проблем. Элоди была способна черпать утешение и находить радость в своем саду или на берегу реки. На этот раз она сделала счастливым и его тоже. Сегодня вечером, когда они окажутся в одной постели, он подарит ей еще большее наслаждение, отдаст всего себя без остатка.
И лишь после этого подумает о том, как отвезти ее в Англию.
Приближаясь к расположенной на подступах к Парижу деревушке, они встречали все больше путников. Обойдя ее кругом, Уилл выбрал оживленный постоялый двор, где останавливались хорошо одетые мужчины и женщины. Еда и обслуживание были отличного качества, но для привлечения действительно богатых и власть имущих клиентов заведению не хватало элегантности.
Передав лошадей лакею в ливрее, Уилл заплатил за номер и ужин. Поднявшись в маленькую уютную комнатку, где имелись стол, стулья и манящая кровать, он попытался призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы, оставив Элоди в одиночестве, отправиться покупать дюжину цыплят и тележку для их транспортировки.
Стремясь покончить с этим делом как можно скорее, он не стал торговаться с крестьянкой, чьи откормленные куры-молодки привлекли его внимание. Быстро согласившись на завышенную цену, чего никогда бы не допустил при иных обстоятельствах, он забрал птиц, предоставив женщине право думать, что она заключила хорошую сделку с незадачливым незнакомцем, однако не столь хорошую, чтобы хвастаться перед своими товарками.
Даже на подступах к Парижу не следует привлекать к себе повышенного внимания.
Свою покупку Уилл спрятал в стойле на конюшне, чем очень удивил местных конюхов. Крестьяне, даже самые зажиточные, обычно не останавливаются со своим пронзительно пищащим товаром на постоялом дворе за день до того, как отправиться на рынок.
На случай, если преследователи напали на их след, они с Элоди уйдут завтра рано утром, не дав конюхам возможности посплетничать о них в пивной. Все же Уилл надеялся, что их не выследили, он всегда сохранял бдительность, за исключением разве что непродолжительной интерлюдии в реке, и ни разу не заметил за собой хвоста.
Зато в Париже их могут поджидать. Но о том, как безопасно провести Элоди по городу и покинуть его живым и невредимым, он побеспокоится завтра.
Думая только о том, как соблазнить Элоди, Уилл поспешил обратно на постоялый двор. Впервые за много дней они будут наслаждаться хорошим ужином и вином, сидя у огня. Обсудят свои приключения, поговорят о жизни, о Париже.
Возможно, Элоди даже поведает ему о загадочном Филиппе. Изначально Уилл ожидал, что она попытается усыпить его бдительность вымышленными историями, но, когда она открылась перед ним, он тут же инстинктивно понял: она говорит правду.
Уилл представлял, как станет массировать ее плечи и спину, распустит медово-коричневые длинные шелковистые волосы, которые она всегда прятала, и впервые в жизни пропустит их через пальцы. Воплотит в жизнь то, о чем мечтал долгими одинокими ночами, не спеша разденет ее, покрывая поцелуями обнажающиеся участки кожи, отведает на вкус полные груди, прикусывая напрягшиеся соски. Ее участившееся дыхание поведает о силе возбуждения. Наконец, он вкусит ее любовного сока, прежде чем войдет в нее и станет ублажать снова и снова.
Сгорая от предвкушения, Уилл поднимался, перескакивая сразу через две ступени. Наконец, постучал в дверь их комнаты.
– Это Уилл, – негромко произнес он, прежде чем войти.
Переступив через порог, он погрузился в полумрак, разгоняемый лишь мерцающим пламенем в камине и одной-единственной свечой на столе. Элоди протянула к нему руки с постели:
– Иди ко мне, mon amant[14].
Она полулежала, опираясь на подушки, скрытая по пояс простыней. При виде обнаженных грудей, полных и прекрасных в свете свечи, Уилл тут же возбудился, немедленно позабыв об ужине.
– С превеликим удовольствием! – воскликнул он, поднося руку к шее, чтобы развязать шейный платок. Ему не терпелось прикоснуться к Элоди, познать ее вкус.
– Нет, не делай этого! Иди сюда! – позвала она. – Позволь мне самой тебя раздеть. Я хочу воздать по заслугам каждому дюйму твоего тела.
В его груди бушевали эмоции, член затвердел и пульсировал. Он всегда пользовался успехом у женщин. Его ублажали краснеющие девушки, жены, которыми пренебрегали мужья, и скучающие матроны, приходившие в восторг при мысли о связи с племянником графа, пусть и незаконнорожденным. Но ни одна из них не стремилась сделать то, что намеревалась Элоди.
– Охотно, – с трудом ворочая языком, произнес он.
И в два шага оказался у кровати. Элоди заставила его сесть. Он поцеловал ее в макушку, обнаружив, что ее волосы еще мокры после купания и от нее снова исходит аромат лаванды.
– Ты пахнешь так хорошо, что хочется съесть тебя.
Она улыбнулась:
