- Понимай, как знаешь, - уклончиво ответил Дашин папа. - А тогда... Да, Израиль - враг. Насер, борец с Израилем - союзник. Насер, ради которого опозорили тот орден, который я, без прикрас, кровью и мужеством заслужил, почти двадцатью годами вечного риска. А сколько их, наших настоящих героев, которым этой наградой, нацепленной на грудь Насеру, в морду плюнули? Да за одно это стоило умыть и Насера, и тех, кто придумал его награждать!
- Теперь понятно! - воскликнул Ленька. - Я хочу сказать, понятно, почему ты, Седой, сказал, что объяснение всему - в песенке Высоцкого про "Не давайте ордена Насеру!"
- Да, возмущение было всеобщим, - вздохнул Алексей Васильевич. - И хоть Высоцкий написал, по сути, антисоветскую песенку - ничего ему за это не было. Слишком многие разделяли его мнение.
- "Фашистский выкормыш", - пробормотал Дашин папа.
- Ну, ты!.. - резко прикрикнул на него Алексей Васильевич.
- А что? - Дашин папа обернулся, с ехидной улыбкой. - Как-никак, почетный чекист написал...
- Уже давно не почетный чекист, - хмуро сказал Алексей Васильевич.
- Ничего, восстановят в звании, - хмыкнул Дашин папа. - Может, посмертно.
(Тогда ребята этого куска разговора не поняли. Лишь много лет спустя Ленька сообразил, что разговор шел о Галиче. Галич в одной из своих песен назвал Насера "фашистским выкормышем" - и, видно, это была не просто красивая фраза, если она так запала в память Дашиного отца и если он так торжествовал, что поимкой Эйхмана и Насеру утерли нос. В свое время Галич получил "почетного чекиста" за фильм "Государственный преступник". К семьдесят третьему году Галич был не только лишен всех званий, в том числе и этого, но и обсуждался вопрос о его высылке из Советского Союза, за "недопустимые песни". Не только цитирование песен Галича, но и упоминание его имени могло быть приравнено к "антисоветской пропаганде". Понятно, почему Алексей Васильевич так взвился. Надо сказать, и Дашин отец оказался прав. В наши времена, когда имя Галича опять встало рядом с именами Высоцкого и Окуджавы, когда весь великий триумвират был восстановлен в правах, лишение Галича звания "почетного чекиста" было признано "прискорбнейшей ошибкой".)
- А я не понимаю, чего из-за Насера переживать, - вдруг вякнул Димка, - когда Брежнев вон сколько незаслуженных наград получает, и Героев тоже, и ничего. Все только ржут, и все тут.
- Цыц ты! - прикрикнул на него Алексей Васильевич. И опять повернулся к Дашиному папе. - Ну, компашка подобралась! Тебе бы этого пацана, - он кивнул на Димку, - в зятья получить, то-то быстро вы вдвоем допрыгаетесь! Оба без ума, что старый, что малый, и оба такого готовы намолоть, что прямо слышно, как Сибирь горькими слезами по вам плачет.
- Ладно, брось, - усмехнулся Дашин папа. - Как будто мы не знаем... Мне за многое горько и обидно. Что-то мы пропустили в этой жизни... Когда мы молодыми уезжали в Германию - мы знали, на что идем. Мы видели звериную морду нацизма, рвущегося к власти, и хотели этому зверю противостоять. А вернулись - оказалось, что мы не знаем родной страны. Можешь представить, как мне было дико, когда меня, заслуженного офицера, допрашивал в сорок пятом году следователь в новеньком и чистеньком мундире. Таком новеньком и чистеньком, что сразу было понятно: он от всех передряг войны держался подальше! И это наглое ничтожество не верило ни одному моему слову, заранее записав меня в предатели! Если бы не... Да, если бы мы с тобой не принадлежали к особой группе, то тоже хлебнули бы лагерной баланды. А так, обошлось временным отстранением от дел. Я не понимаю, и никогда не пойму, почему нас с тобой и вот такого следователя объединяют под одним словом "чекисты". Мы ж из разных миров... А дальше - хуже. Чиновничество из всех щелей поперло во власть, тупое чиновничество. Торгаши! Не знаю, может, я столько времени провел за границей, что разучился понимать родную страну, но... но ведь есть же понятия чести и совести! И я не могу молчать. Если мне что-то не нравится, я должен сказать об этом, и это не значит, что я антисоветчик, антикоммунист. Наоборот, если миришься со всякой гадостью, то какой же ты коммунист?.. Ладно, разбирайте шашлыки, готовы, надо новую порцию заряжать.
- Тоже мне, коммунист! - проговорил Алексей Васильевич, принимая шампур с шашлыком. - Не коммунист, а Дон Кихот, как есть. До сих пор не пойму, как такие блестящие сообразительность, хладнокровие, ловкость в профессиональных делах могут уживаться в тебе с такой наивностью?
- Я - Дон Кихот, ты - Санчо Панса, мы друг друга стоим, - ответил Дашин папа.
- Я, кстати, вся в папу - тоже, то жутко хитрая, то жутко наивная, сказала Даша. - Вон, за чистую монету принимала все папины рассказы о его жизни, хотя многое там было белыми нитками шито, и мне ребята сразу глаза открыли. Кстати, у меня есть вопрос: твои папа с мамой - мои бабушка с дедушкой - они настоящие или поддельные? В смысле, они действительно жили в Аргентине?
Дашин папа несколько секунд ошалело смотрел на дочь, потом расхохотался.
