— Теперь, Анни, — сказал Гарвард, усаживаясь рядом с женою под тенью старого дуба, — давайте устраиваться для дальнейшего путешествия. "Поезд" мчится, как я вам сказал. Кто знает, сколько в нем придется сидеть, — прибавил он загадочно.
— Вы сказали, что надо позаботиться о детях, которым нечего есть.
— О детях и взрослых, это все равно. Надо постараться, чтобы всем, богатым и бедным, умным и глупым, образованным и невеждам, — чтобы всем жилось хорошо, весело, беззаботно, чтобы люди не ссорились и не злились. С этой целью я придумал вот что. Мы выстроим большую, огромную столовую, и раз навсегда заявим, что приглашаем всех желающих приходить к нам кушать. Это будет как в Спарте, только без чечевичной похлебки. Напротив, мы будем угощать как на званых обедах. Наш парк мы превратим в общественный сад. В нем будет играть хорошая музыка. На лугу будут танцевать. В городе мы устроим театры, цирки, залы для чтений и разговоров. Портные, портнихи, сапожники, швейки будут обшивать всех желающих даром и за деньги, как кто пожелает…
— Не думаете ли вы, Джеймс, что прежде, чем вы все это сделаете, вас посадят в сумасшедший дом?
— Я предвидел это возражение, — спокойно ответил Гарвард. — Ho за исключением даровой раздачи платья, в моем плане нет ничего нового. Но я не считаю возможным отказаться от этого пункта. Платье — одна из первых причин неравенства между людьми. Пусть каждый одевается как ему нравится…
— Хорошо. Но всё вместе?
— Все вместе, пожалуй, покажется несколько эксцентричным. Но не очень, особенно у нас, в Соединенных Штатах. Вспомните слова Карнеджи: "Богатый человек, который умирает богатым, — глупец". Я сошлюсь на него, если понадобится… С вашего позволения, я продолжаю. Мы украсим город музеем и даже улицы предметами искусства. Мы предоставим для желающих общественные бани, как в древнем Риме, даровых врачей, цирюльников, даровые квартиры.
— Кто же будет работать? Кто будет сеять, жать, строить, производить ценности?
— Люди всегда будуть работат. Без работы они бы все посходили с ума.
— Но хватит ли у вас на все это денег?
— На то время, что нужно — хватит.
— Вы, стало быть, хотите делать это только временно? — с удивлением спросила Анни.
Гарвард понял, что сказал больше, чем хотел, и смутился.
Анни воспользовалась этим и спросила, проницательно заглядывая ему в глаза:
— Джеймс, вы никогда, никогда не сообщите мне вашей тайны?
— Сообщу. Но при одном условии…
— Скажите. Я все сделаю, что нужно для этого, — с живостью подхватила она.
— Вы не можете этого сделать. Это зависит не от вас.
— Какое же это условие?
— Если вы станете умирать раньше меня. И то, что я вам тогда скажу, примирит вас со смертью…
Гарвард сделал, как сказал. Он выстроил театры, цирк, концертные залы, клуб, где танцевали и разговаривали. Его дом сделался чем-то вроде огромного ресторана, где первый встречный мог обедать и завтракать. В его парке, в хорошую погоду, гуляли, играли в разные игры, слушали музыку или плясали. Его доктора лечили даром, его бани и купальни были всегда переполнены публикой. В его магазинах давали даром платье и белье.
Вначале одни находили щедрость Гарварда нелепой, другие, напротив — великолепной. Одни называли его сумасшедшим. Другие писали ему в газетах восторженные похвалы, называли его другом человечества, первым богачом, который показал пример того, как надо распорядиться своими богатствами. Другие газеты отвечали на это, что Гарвард плодит паразитов, разрушает общественные устои, и требовали, чтобы над ним назначена была опека. Эти журналисты предвидели, что в скором времени весь Флагстаф превратится в притон разврата и пьянства, и заранее призывали громы и молнии на голову развратителя человечества.
Никакие из этих ужасов однако не сбылись. Напротив жители Флагстафа с каждым днем становились все добродушнее. В концертных залах, в клубах, на лужайке в парке люди знакомились между собою, дружились и перед знакомыми стыдились делать то, что перед незнакомыми делали без всякого стеснения.