Вначале граждане с положением считали предосудительным пользоваться гостеприимством Гарварда. A потому в его учреждения ходили только бедняки и эмигранты-ирландцы, итальянцы, негры, славяне. Но репортеры описывали эти собрания в таких радужных красках, что мало-по-малу в них стали отваживаться появляться и состоятельные люди, прежде одни, a потом с женами и дочерьми. И кто приходил один раз — возвращался. Гарвард облегчил эти посещения тем, что желающие могли платить деньги или, как он выражался, могли принимать участие в тратах на общественные удовольствия. Кто хотел, мог также посылать съестные припасы для общей кухни. Умевшие играть или петь, могли выступать в концертах, другие могли декламировать стихи, читать проповеди или научные лекции. Общественные слои таким образом смешивались и сближались, и то, что вначале называлось "нелепым предприятием Гарварда", принимало теперь характер предприятия всех граждан Флагстафа. Все и каждый охраняли порядок и благопристойность, a также веселое настроение собраний. Городской совет, в свою очередь, ввиду "полезной цели и успешных результатов гарвардовских учреждений", постановил, что муниципалитет должен взять их под свое покровительство, поддержать их нравственно и материально, и позаботиться, чтобы со смертью Гарварда они не прекратили своего существования. Гарварда теперь не называли иначе, как "великим гражданином" или "добрым мистером Джемми".
Гарвард был добр, конечно. Он никогда не отказывался доставить удовольствие ближнему. Но в то же время ко всем людям, начиная с его собственной жены, он относился со странным, покровительственным видом, как будто все они были малые дети, или капризные больные. Когда же он слышал похвалы себе, и суждения о том, что "система м-ра Гарварда" есть начало осуществления братства между людьми, что, расширенная и усовершенствованная, она со временем даст человечеству полное счастье, Гарвард или пожимал плечами или улыбался с таким саркастическим видом, что энтузиастам становилось неловко. Кроме того, в его доброте была одна черта, которой никто понять не мог и которая не вязалась с тем, что он делал. Гарвард радовался смерти.
Когда он узнавал, что кто-нибудь из его сограждан опасно болен и уже не встанет, глаза его начинали сверкать, a губы улыбаться, как будто ему сообщили самое приятное известие. Таких больных он всегда навещал по несколько раз на день, и когда им становилось очень скверно, он нашептывал им что-то в течение нескольких минут. И тогда с ними совершалось что-то необычайное. Одни, сквозь муки агонии, начинали улыбаться, точно им сообщили что-то чрезвычайно смешное. Другие окаменевали от ужаса, широко раскрывали глаза и рот, и в таком виде умирали. A Гарвард потирал руки, подмигивал окружающим, как будто совершил очень доброе дело.
Поэтому у всех, к уважению, которое питали к нему, присоединялся непобедимый страх, который у некоторых переходил в настоящую ненависть.
Так как сам Гарвард решительно отказывался давать объяснения о причине такого своего странного поведения, то за ними обращались к его жене.
Но Анни сама ничего не знала. Она в этих случаях отвечала:
— Я хотела бы поскорее очутиться при смерти, чтобы узнать тайну бедного Джеймса. Эта тайна не дает мне покоя.
И желание Анни исполнилось раньше, чем она думала.
С той ночи, как она застала мужа в обсерватории разрушающим астрономические инструменты, она заболела, и y нее развилась болезнь сердца. Эта болезнь, усложненная последовавшими волнениями и переутомлением, уложила ее наконец в постель, без надежды на выздоровление. Силы ее таяли с каждым днем, и она с трудом могла уже шевелить руками.
— Джеймс, — сказала она раз ночью, — я чувствую, что не доживу до утра. Минута настала. Объясните мне ваше поведение в последние годы. Объясните, почему бы вдруг возлюбили людей и почему, несмотря на это, вы радуетесь их смерти. Я вижу, вы рады тому, что расстаетесь со мною. A я была вам верной и преданной подругой. Для того, чтобы моя смерть доставила вам удовольствие, надо, чтобы у вас была на то очень важная причина. Говорите же, я вас слушаю.
Гарвард от волнения долго не мог говорить. Он гладил белую, похудевшую руку Анни, и любовно, с чувством величайшей жалости глядел на нее. Потом он начал так:
— Анни! Вы правы, в я рад, что вы имеете обо мне такое мнение. Я уверен, что многие из тех, которые называют меня "благодетелем человечества", приписывают мне далеко не благородные побуждения. Выслушайте теперь меня, и вы все поймете.