— И снова мы в затруднении. Понимаете ли, сударь, наше положение никто толком не объяснит. «Закон найденного клада», как мы зовем его в этой стране, пребывает в самом что ни на есть сумбурном состоянии. Я изучал его с тех пор, как мы взялись за поиски, и удивлен, что за все годы с начала нашего законотворчества его не довели до точности. Закон как он есть основывается на королевской прерогативе, но на чем основывается эта самая прерогатива — того как будто никто не знает. И вдобавок из-за множества конституционных изменений и обычаев разных династий есть — или наверняка могут быть — преграды и для права Короны, и уже тем более для его воплощения!
Он выглядел потрясенным. Ему явно и в голову не приходило считать это чем-то иным, нежели возвращением имущества, доверенного предками. Я воспользовался его замешательством, чтобы выиграть время для собственных размышлений и определения курса действий, который бы отвечал как моим пожеланиям, так и пожеланиям Марджори, и взялся излагать свое представление о «законе найденного клада». Порой я цитировал по заметкам из своего блокнота:
— Шотландский закон почти не отличается от английского, а раз мы в Шотландии, то, разумеется, подчиняемся ее законам. В глазах нашедшего главное различие в том, что в Шотландии укрывательство найденного клада не считается преступлением, как в Англии. Посему, как я погляжу, мне бояться нечего: ведь, хоть по общему закону о полиции нашедший обязан сообщить о своей находке старшему констеблю, закон касается лишь найденного на дорогах или в общественных местах. Что до клада, то он в каком-то смысле может вовсе и не считаться кладом… По Блэкстону[53], найденный клад — это деньги или монеты, золото, серебро, посуда или слитки, найденные в земле или в другом укромном месте, чей владелец неизвестен. При находке же на земле или в море клад принадлежит не короне, а нашедшему, если владелец не объявится. Имущество переходит короне из-за укрывательства, а не оставления… Монеты или слитки, найденные на дне озера или реки, не считаются кладом. Поскольку они спрятаны не в земле… Право короны… ограничивается золотом или серебром, слитками или монетами. Больше оно ни на что не простирается…
На этом испанец прервал меня:
— Но, сэр, из всего, что вы говорите, выходит, что даже ваш закон признает право владельца.
— А, но тут возникает новое затруднение — или, вернее, целая череда затруднений, начиная с того, что такое «владелец» в глазах закона. Возьмем хоть ваш случай. Вы заявляете, что это сокровище — если его возможно найти — передано вам его первым хозяином. Первый хозяин, как я понимаю, — это папа, отправивший его с Армадой для обращения или покорения Англии. Цель рассмотрим потом, а тем временем сойдемся на том, что первый владелец — папа Сикст V. Итак, папство — это должность, и при смерти одного папы все права, полномочия и привилегии, какие бы то ни было, отходят преемнику. Таким образом, сегодняшний папа — ровно в том же положении, что и папа Сикст V, когда тот отправлял вышеупомянутое сокровище через короля Филиппа, под опекой Бернардино де Эскобана.
Мне казалось, слова «вышеупомянутое сокровище» звучат очень официально — и это помогало мне собраться с мыслями по ходу речи.
— И вы, как представитель своей семьи, в том же положении, что и ваш великий предок, указанный в доверенности.
Еще одна убедительная юридическая формулировка.
— Не думаю, что британское право признает ваше положение или положение ваших предшественников в той же степени, как правопреемство пап. Но предположим, что они равны. Коли так, ваша претензия на владение и опеку оправданна.
Когда я замолчал, остолбеневший испанец выдохнул. С изящным движением, чуть не перешедшим в поклон, он ответил:
— Коль вы признаете правопреемство и коль говорите как представитель британского права, в чем же будет затруднение, если сокровище вообще найдется?
А вот тут-то и таилось истинное затруднение как моих рассуждений, так и рассуждений дона Бернардино. Мне было совершенно невдомек, что скажет закон, зато я легко видел, какие доводы могут быть у Британии против Испании. Поскольку мне требовалось в некоторой степени блефовать, я постарался ответить с убежденным видом:
— А вы не задумывались, что вы — или, вернее, ваши предшественники по титулу и доверенности — сделали, чтобы лишиться своих прав?
Явно потрясенный, он весь побледнел — очевидно, этот вопрос вовсе не приходил ему в голову. Сама эта идея теперь открывала мрачные исходы. Его губы пересохли, и, как никогда хриплым голосом, он пробормотал после паузы:
— Продолжайте!
