На море всегда более-менее светло, и даже в глухую полночь, когда луна и звезды были скрыты туманом и не было фосфоресценции, придающей воде собственное сияющее свечение, я видел неожиданно далеко. Больше всего меня как удивило, так и ободрило, что с моря я различаю сушу лучше, чем с суши различал что-либо в море. Когда я оглянулся, берег вырос темной неровной линией, непрерывной везде, не считая места, где Данбайская гавань, уходя в глубь суши, создавала разрез на фоне неба. Но рядом поднималась большая Данбайская скала, черная, исполинская; надо мной словно высилась гора. Шел отлив, поэтому, вырвавшись из течения, несшегося к суше, я оказался на сравнительно спокойной воде. Здесь течения не было, только медленно и неощутимо прибивало к скале. Под ее прикрытием я и поплыл вперед; я берег силы как мог, зная, какое ужасное испытание еще ждет впереди. Должно быть, через десять минут — хотя казалось, что длилось бесконечно дольше, — я наконец выбрался из-за скалы и снова принялся бороться с силой внешнего течения. Волны здесь тоже были яростнее — не такие бешеные, как у берега перед тем, как разбиться, но значительно выше в подъеме и глубже в провале. Время от времени я оглядывался и видел, как за мной поднимается Данбай, хотя уже не так чудовищно, как когда я смотрел из-под его бока. Течение уже меня потянуло, и я сменил курс, вернувшись обратно в защищенную воду. Так я и крался вдоль скалы, пока не оказался вдруг в струе, где течение неистово отбивалось от утеса. Чтобы его преодолеть, потребовались все мои силы и осторожность; когда ярость течения наконец ослабла, я уже задыхался от усилий.
Но, оглядевшись здесь, где для меня открывался восток, я увидел то, что восстановило во мне всю отвагу и надежду, хотя и не уняло сердцебиение.
Поблизости, с виду — в какой-то паре сотен ярдов к северо-востоку, — стоял корабль, чьи мачты и реи выделялись на фоне неба. Я отчетливо разглядел всё, прежде чем его вновь накрыл туман.
Риск упустить его в тумане леденил больше, чем морская вода: теперь, когда мое видение было неоспоримо, все возможные печальные исходы стали для меня ужасом наяву. Тьму же я приветствовал, она обещала спрятать от чужих глаз. Я тихо подплыл и с радостью обнаружил, что приблизился к левому борту — я хорошо запомнил, как в моем видении лодка подошла к нему же, к удивлению тех, кто высматривал ее с другой стороны. Там я достаточно легко нашел веревочную лестницу и без особых проволочек встал на нее. Опасливо поднимаясь и прислушиваясь на каждом дюйме пути, я перебрался через поручень и спрятался за бочкой с водой, стоящей у мачты. В этом укрытии я огляделся и увидел, что вдоль правого борта спиной ко мне выстроились матросы. Они сосредоточились на дозоре и не подозревали о моей близости, так что я крался и скользил ко входу как можно тише. Все было знакомо, у меня было чувство полной уверенности в своих знаниях. Очи души Гормалы не упустили ничего.
В каюте я сразу же узнал и чадящую лампу, и подготовку к примитивной трапезе на столе. Осмелев, я подошел к двери, за которой, знал я, спала Марджори. Та была заперта на засов и замок, ключ отсутствовал. Засов я отодвинул, но замок меня остановил. Я боялся подымать и малейший шум и потому прошел в следующую каюту, к тюремщику. Я застал его таким же, каким наблюдал в видении, над ним висели хронометр и два тяжелых револьвера. Я тихо проскользнул внутрь — как удачно, что мне не пришлось снимать обувь, — и, потянувшись так, чтобы капля с моего промокшего исподнего не упала ненароком ему на лицо, снял оба оружия, затем опоясался их ремнем с кобурами. Поискал ключ, но нигде не нашел. Сейчас было не время и не место церемониться, поэтому с кинжалом в правой руке левой я взял негодяя за горло и сдавил так, что кровь мгновенно прилила к его лицу. Он не мог вымолвить ни звука, но машинально потянулся туда, где висели револьверы.
Я тихо прошептал:
— Бесполезно. Отдай ключ. Для меня твоя жизнь — ничто!
Он был смел и явно привык к западням. Говорить или торговаться он и не пытался, а, пока я шептал, ухватился правой рукой за нож. Это был боуи — и владеть он им умел мастерски. Каким-то ловким движением он раскрыл лезвие, пружина сработала со щелчком. Не будь мой кинжал наготове, я бы пропал. Но я ожидал всего, и, когда он только хотел ударить, я ударил первым. Острие испанского кинжала вошло прямиком в поднятое запястье и пригвоздило врага к деревянному краю койки. Однако его левая рука вцепилась в мое запястье. Теперь он попытался освободиться из хватки, вывернувшись и яростно пытаясь впиться зубами мне в руку. Никогда еще в жизни мне не требовалось столько сил и веса. Он явно был бойцом, закаленным во множестве диких драк, и нервы у него были стальные. Я боялся отпускать рукоятку кинжала, чтобы в неистовом сопротивлении он не оторвал запястье от койки вместе с кинжалом. Теперь же я навалился на его руку правым коленом и таким образом освободил свою правую руку. Он продолжал яростно бороться. Я прекрасно знал, что речь о жизни и смерти — и не только моих, но и Марджори.
