На кону была его жизнь и моя — и он заплатил за свое преступление.
Я так погрузился в схватку, что не слышал приближения лодки с его товарищами. Только когда я, задыхаясь, распрямился, сжимая обмякшее горло трупа побелевшими от натуги пальцами, до моего сознания донеслись шум голосов и топот ног. Тогда я понял, что время больше терять нельзя. Обыскав карманы мертвеца, я нашел ключ и примерил его к замку на каюте Марджори. Когда я вошел, она вскочила; вмиг вскинулась рука от груди и была готова погрузить себе в грудь длинную стальную булавку от чепца. Мой отчаянный шепот: «Марджори, это я!» — достиг ее разума как раз вовремя, чтобы удержать руку. Она промолчала, но никогда мне не забыть того выражения радости, что озарило ее измученное бледное личико. Я приложил палец к губам, потом протянул руку ей. Она поднялась, послушная, как дитя, и пошла со мной. Я хотел было выйти из каюты, как услышал скрип тяжелой поступи по сходному трапу. Жестом я велел ей держаться сзади и, выдернув кинжал из-за пояса, встал наготове. Я знал, кто идет, но не смел применять пистолеты — разве что как последнюю меру.
Я стоял за дверью. Негр не ожидал никого, ни одного препятствия: он пришел без размышлений, только со злым умыслом. Как и вся банда похитителей, он был вооружен. На ремне через плечо, по кентуккийской моде, висело два больших семизарядника; за поясом заткнут нож. Вдобавок из нагрудного кармана темной фланелевой рубашки, по обычаю ниггеров, торчала рукоятка бритвы. Впрочем, к оружию он не тянулся — по крайней мере, пока: он не видел никаких признаков угрозы или сопротивления. Его товарищи занялись погрузкой сокровищ и будут заняты еще много часов, помогая матросам увести корабль. Ветер рос с каждой секундой, волны поднимались так, что корабль на якоре качался, как буй в шторм. Мне в каюте приходилось держаться, иначе меня бы выбросило всем на обозрение. Но огромного негра ничего не заботило. Он был черств ко всему, а на его лице было такое порочное, дьявольское устремление, что мое сердце мрачно ожесточилось. Что там, это был не человек, которого я презирал, — я убил бы этого зверя, меньше угрызаясь совестью, чем если бы убил крысу или змею. Никогда в жизни я не видел такой злодейской рожи. В его чертах и выражении были все признаки и потенциал зла, наложенные на жестокость этой расы, отчего так и перехватывало дух. Теперь я хорошо понимал, что за ужас грозил Марджори в ее злоключениях и как эти негодяи пользовались негром, чтобы добиться ее послушания. Теперь я знал, почему она днем и ночью держала у сердца тот стальной шип. Если бы…
Я не выдержал этой мысли. Хоть я и был рядом с ней, ее окружали враги. Мы оба по-прежнему практически были пленниками на вражеском корабле, а этот демон замыслил невыразимое зло. Я не колебался, не уклонялся от ужасной обязанности. Одним прыжком я настиг его и поразил в самое сердце — и до того верен и страшен был удар, что рукоятка ударилась о ребра со стуком дубинки. Меня в тот же миг окатило кровью. Он судорожно повалился вперед, упал без звука — да так быстро, что, если бы я не подхватил тело, испугавшись, как бы шум падения не выдал меня, он рухнул бы, как забитый телок.
Я никогда не понимал удовольствия от убийства человека. С тех пор я содрогаюсь при мысли о том, какая жаркая страсть, какое острое удовольствие могут дремать в сердце даже богобоязненного человека. Пусть между нами была вся вражда, какую только могут породить раса, страх и злодеяние, но его убийство доставило мне слишком невыразимую радость. И оно останется для меня бешеным удовольствием до самой смерти.
Я забрал все оружие, что при нем было, — два револьвера и нож; на случай если бы меня загнали в угол, у меня добавилось еще четырнадцать выстрелов. Так или иначе, лучше им быть у меня, чем в руках наших врагов. Я затащил труп негра в каюту к первому мертвецу, закрыл дверь и, когда ко мне присоединилась Марджори, запер дверь ее каюты и забрал ключ. Если бы похитители что-то заподозрили, это подарило бы нам несколько лишних минут.
Марджори поднялась со мной на палубу, при виде открытого моря на ее лице проступила невыразимая радость. Мы воспользовались удачной возможностью, когда никто не смотрел — все на палубе таскали сокровища, — и скользнули за привязанную к мачте бочку. Здесь мы перевели дух. Мы оба чувствовали, что, если случится худшее, сможем сбежать раньше, чем к нам успеют прикоснуться. Всего один рывок к поручню — и готово. Они не посмели бы последовать за нами — а у нас был шанс доплыть до берега. Я передал Марджори ремень с двумя револьверами. Опоясавшись, она почувствовала себя увереннее — я понял это по тому, как она подобралась и расправила плечи.
Когда на борт подняли последний мешок с сокровищами, забравшиеся с ним люди окружили груду. Все были вооружены; я понял, что они не доверяют здешним матросам: они то и дело поглаживали рукоятки пистолетов.
Мы услышали, как один, оглядевшись, спросил:
— А куда делся чертов ниггер? Пусть тоже работает!
