Через несколько минут я начал выбиваться из сил — сказались тяжесть последних дней и напряжение в попытке достичь китобоя. Время от времени мелькала мысль о доне Бернардино и помогавших нам друзьях, но все они были слишком далеко. Вероятно, мне больше никогда не увидеть испанца; быть может, никому уже не увидеть нас… я впадал в летаргию отчаяния.
Яростным усилием я вернул себя к насущной задаче и упорно держался своего курса. Марджори делала что могла, но ее силы были на исходе. Она становилась смертельным грузом… Это вдохновило меня на новые старания, и я рванул так исступленно, что все-таки приблизился к суше. Здесь нам попалось что-то вроде укрытия: волны, разбиваясь о внешние рифы, теряли напор. Белые гребни, что обрушивал на нас ветер, тоже слабели. Это дарило надежду и поддерживало во мне отвагу. Я сражался — сражался — сражался — сражался. О! Неужели борьба никогда не кончится! Я стиснул зубы и яростно пробивался вперед. Я чувствовал, что приливной волной нас несет в проход между подводными рифами.
О, радость! Под ногами был берег, грубая галька, камни перекатывались и стачивались друг о друга. Волна потянула назад. Но открылось второе дыхание. Я предпринял очередное неистовое усилие и подплыл ближе к земле. Затем, увидев, как волна начинает отступать, уперся ногами и из последних сил поднял Марджори, выстаивая против отхлынувшей от берега воды. Пошатываясь на визжащей гальке, изможденный до смерти, я наконец вынес жену на пляж и уложил. Затем безжизненно повалился рядом с ее холодным телом.
Последнее, что я помню, — слабое сияние наступающего рассвета, падающее на ее мраморно-белое лицо.
В сознание я пришел не больше чем через несколько минут, если вообще терял сознание. Скорее я сдался перед нагрузкой на нервы, мышцы и мозг, чем впал в забытье. Думаю, я все время понимал, что нахожусь у моря, что Марджори рядом и ей плохо, но не более. Я находился в кошмаре, когда осознаешь опасность, чувствуешь ужас, но поделать ничего не можешь. По крайней мере, придя в себя, я целиком осознавал свое окружение. И даже удивился, что не вижу на бледном лице Марджори тот холодный слабый блик, что видел в последний раз. Просто свет стал ярче. Песок и скалы виделись уже не черными, а невыносимо удручающими в своем единообразном сером колорите, словно превращавшем все оттенки, форму и расстояния в унылую плоскую ширму. Первым делом я, конечно, позаботился о Марджори. Поначалу я испугался, что она умерла, — такой белой она выглядела средь окружающей серости. Но ее сердце билось, грудь поднималась и опускалась в дыхании, пусть и слабом. Теперь я видел, что нас занесло в Широкую гавань, а значит, мы недалеко от моего дома. Я видел насквозь скалу Нищий через ее туннель. Тогда я взял жену на руки и понес по крутой тропинке — хотя и с превеликим трудом, изможденный, — и доставил ее в дом. Пришлось снова взломать дверь, но мне все равно никто не мог помочь или помешать. Я нашел бренди и влил ей в рот пару капель, уложил ее на одеяла, разжег камин. Сухого дрока в дровяном сарае хватало, и скоро в доме затрещал огонь. Когда Марджори наконец открыла глаза и огляделась, сознание еще не вернулось к ней полностью.
Она вообразила, что оказалась в том дне, когда мы спаслись из затопленной пещеры; протянув руки, она сказала мне с бесконечной любовью и нежностью:
— Слава богу, ты жив, любимый!
Спустя мгновение она потерла глаза и села, дико оглядываясь, как после отвратительного кошмара. Но взгляд упал на нее саму, и тут ее захлестнула волна стыда; она поспешно натянула на плечи одеяло и легла обратно. Приличия превозмогли страх. Она прикрыла на пару мгновений глаза, чтобы собраться с мыслями, а когда открыла, уже вернула себе сообразительность и память.
— Так это был не сон! Все, все по-настоящему! И я обязана тебе жизнью, дорогой, — снова! — Я поцеловал ее, и она упала на подушку со счастливым вздохом. Но уже спустя мгновение снова подскочила, вскрикнув: — Но остальные, где они? Скорей! Скорей! Поможем им, если еще успеем!
Она отчаянно озиралась вокруг. Я понял ее желание и, поспешив в другую комнату, принес охапку одежды.
Через несколько минут она присоединилась ко мне, и мы рука об руку вышли на край утеса. По пути я рассказал, что случилось после того, как она потеряла сознание в море.
Ветер теперь дул не переставая — почти буря. Море бурлило, пока огромные волны у скал не взбили все окрестности Скейрс в сплошное пенное поле. Волны под нашими ногами, ломавшиеся о подводные скалы, захлестывали берег с шумным ревом, заливая то место, где мы только что лежали. Туман развеялся, теперь было видно далеко. В нескольких милях стоял большой корабль, а на окончании Скейрс, к северу от большой скалы, где находится подводный риф, торчала сломанная мачта. Но больше ничего видно не было — не считая яхты на юге, мотавшейся под вдвойне зарифленным парусом. Море и небо стали свинцово-серыми, а ветер гнал тяжелые тучи так низко, что они напоминали все тот же туман, но поднявшийся от воды.
