Встретила она меня радостно и нежно. Причем так естественно, что и не заметишь, какой жар она в это вложила. Поскольку голова моя была переполнена разными мыслями, я, наверное, не ответил на ее ласку с тем пылом, которого она заслуживала. Теперь, когда я был уверен в ее любви и уже называл ее своей женой, я освободился от тревоги. Такая уверенность и отличает чувства супруга от чувств влюбленного: сомнение есть элемент страсти, но не истинной супружеской любви. Лишь потом, оставшись один, без очаровательного общества Марджори, я увидел через линзы памяти и воображения, как приветствовала меня жена, радуясь, что я цел и невредим. Хватило нескольких мгновений, чтобы рассказать ей о моем приключении и прийти к согласию отложить дальнейшие поиски. Она всем сердцем меня поддержала, и затем мы решили, что ей будет благоразумней вернуться на ночь в Кром. Позже, все подготовив, мы выберем время, чтобы продолжить исследование пещеры.
Переодевшись в сухое, я отправился с ней в Кром. Мы шли с велосипедами мимо Уиннифолда, радуясь уникальной особенности этой деревни — отсутствию собак. Мы не включали фонари до самой дороги на Питерхед, затем снова погасили их, как только добрались до сплетения перекрестков у Крома. В лесу Марджори снова надела ливрею, и мы двинулись к замку. По пути мы согласились, что лучше зайти с другой стороны, где меньше шансов встретить незнакомцев: там была лишь заросшая мхом лесная тропинка у старой часовни. В последние дни мы с Марджори искали возле замка новые тропинки и уже обнаружили несколько таких, где могли пройти без забот даже в потемках. Это стало необходимостью, когда мы заметили свежие следы наблюдателей у главных ворот, через которые привык ходить весь замок.
Путь, который мы выбрали сегодня ночью, требовал долгого обхода через лес, поскольку вел к противоположной от ворот стороне. Это была всего-навсего узкая травянистая тропинка, берущая начало меж двух больших деревьев, которые стояли близко друг к другу неподалеку от одного из пригорков, что подступали к замку. Тропинка вилась меж стволов, пока наконец не упиралась в задний фасад старой часовни, которая высилась на скале, скрытой в лесу где-то в трех сотнях футов от западной стены замка. Часовня была очень древней, уже полуразрушенной: ее построили на много веков раньше нынешнего замка, еще как часть предыдущего. Возможно, ею пользовались в начале XVI века, но давно не восстанавливали и даже не накрыли крышей — в трещины попали семена, пустили корни, и проросшие деревья уже поднялись в полный рост. Был там один старый дуб, судя по ширине и заскорузлой коре насчитывавший не меньше двух веков. Не только корни, но и сам его ствол и ветки разворотили большие камни, из которых складывались длинные низкие окна довольно необычного вида. Окна представляли собой всего лишь горизонтальные прорези в стене — по сути, искусственные щели меж каменных масс. Всего три по сторонам часовни, каждое около двух футов в высоту и шести футов в длину; посредине щель прерывалась косо уложенной каменной опорой. Среди слуг касательно этого места имелось суеверие. Никто из них ни при каких обстоятельствах не приближался к часовне ночью, да и, собственно, днем.
Перед часовней тропинка расширялась. Когда-то здесь проходила дорога через лес, но века забвения сделали свое дело. Из упавшей сосновой шишки, букового ореха да желудя тут и там проросли деревья, ныне превратившие некогда просторную аллею во множество завивающихся тропинок меж широких стволов. Одна из причин, почему мы избрали этот путь, — его бесшумность. Трава, мох и ржавые охапки сосновых игл не выдавали поступи — ежели постараться, здесь можно было пройти неуслышанными. Пробравшись незамеченной через лес, Марджори могла прокрасться к дверям в тени замка и спокойно войти.
Мы медленно и опасливо шли рука об руку, едва смея вдохнуть, и как будто спустя вечность наконец достигли часовни. Затем на цыпочках прокрались вдоль южной стены. Минуя первое окно, Марджори, шедшая впереди, остановилась и так сжала мою руку, что я понял: ее волнению есть серьезная причина. Она подалась назад, чтобы мы оба отодвинулись от оконного проема, тусклые очертания которого в гранитной стене едва-едва виднелись — черный провал в заросшем лишайником камне.
Приложив губы к моему уху, она прошептала:
— Там люди. Я слышу речь!
В жилах застыла кровь. Вмиг в голову хлынули все опасности, грозившие Марджори. В последнее время мы чувствовали себя неуязвимыми, неизвестная опасность казалась отдаленной, но теперь время и место, сама репутация старой часовни обрушили поток жутких образов, мучивших меня с того самого момента, как я узнал о заговоре против Марджори. Первым порывом было прижать к себе и крепко обнять жену. Даже в такой ситуации я почувствовал радость от того, с какой готовностью она подалась навстречу. Несколько мгновений мы стояли молча — лишь бились вместе наши сердца.
Затем она снова зашептала:
— Нужно подслушать. Быть может, мы узнаем, кто они и что замыслили.
