В конце концов он всё же пошёл в депо, где встретил многих старых знакомых. Его приняли на должность кочегара. Отец попросился на нашу линию, то есть на линию, которая шла через Ирпень. Когда я в следующий раз приехал домой, малыши, то есть Лялька и Бобка, ходили надувшись от гордости, словно два индюка.
– Папка будет на паровозе работать! – таинственно сообщил мне Бобка и, переглянувшись с Лялькой, добавил: – Видал миндал?
Это такое присловие было у отца. Малыши подхватили его и теперь к каждой своей фразе добавляли этот «видал миндал».
– Будет машинистом! – сказал Бобка.
– Видал миндал! – ответила Лялька. – Кочегаром!
– Ну, сначала кочегаром, а потом машинистом. Видал миндал?
– Видал миндал! – ответила Лялька. – В машинисты сразу не берут. Сначала помощником машиниста.
– Ну, помощником машиниста, а кто главнее, по-твоему, машинист или кочегар?
– Конечно, машинист.
– Много ты понимаешь! Кочегар важнее. Видал миндал?
– Смотрите на него! Видал миндал! Машинист управляет машиной!
– А без кочегара паровоз всё равно не поедет. Вот тебе и видал миндал!
Не зная, что сказать, Лялька просто дала Бобке по шее, спросив при этом, видал ли он миндал.
Бобка ответил ей тем же и тоже спросил про миндал. Некоторое время они просто тузили друг друга и только было слышно:
– Видал миндал?
– Видал миндал?
В это время пришёл отец и спросил, из-за чего шум. Драчуны бросились к нему со слезами на глазах.
– Вот скажи, кто главнее на паровозе: машинист или кочегар? – перебивая друг друга, спрашивали они.
– Оба главнее, – попробовал отшутиться отец.
– Нет, ты скажи.
– Я и говорю. У машиниста свои обязанности, у кочегара – свои. Ты, наверно, думаешь, что у кочегара только и дела что уголь в паровозную топку лопатой бросать? – спросил он Бобку.
– Да, – наивно отвечал Бобка.
– Как бы не так! А за температурой кто должен следить? Кочегар! А за давлением в паровом котле? Опять кочегар. А колосники кто должен прочистить?
– Какие колосники?
– Подрастёшь – узнаешь! – не вдаваясь в подробности, ответил отец. – А трубы продуть? А нагар снять? А запас воды в тендере сделать?
– А разве воду в тендере возят? – спросила Лялька.
– А ты думала, в чайнике! – рассмеялся отец. – А каменный уголь в топке разжечь? Вы, может быть, думаете, что уголь в топке как дрова в печке – сунул спичку, они и горят?
– А разве нет?
– Вот я вам принесу с паровоза кусок угля. Вы его бросьте в печку. Увидим, загорится он у вас или нет.
На следующее утро, заслышав грохот колёс проносящегося по мосту поезда, малыши с визгом выскакивали из дома и, остановившись на пригорке у края обрыва, махали руками вслед проносившимся поездам.
Я в тот день в институт не поехал, сейчас уже не помню почему. Кажется, простудился и прихворнул. Малыши учились во вторую смену и после обеда убежали в школу. Днём пригородные поезда ходили редко. До наступления темноты из Киева должен был пройти ещё только один трёхчасовой поезд. Мать что-то шила, пристроившись у окна. Я заметил, как она не то нетерпеливо, не то тревожно поглядывает на стрелки стенных часов. Потом накинула на плечи своё ветхое осеннее пальтецо, пошла в сарай и вывела на пригорок козу. Была поздняя осень. Трава на пригорке увяла. В окно я видел, как коза опускала голову вниз, нюхала увядшую траву, потом поднимала голову кверху и заглядывала в глаза матери, будто хотела спросить, зачем она её сюда привела.
Но вот со стороны моста послышался грохот. Выскочив из-за прибрежных ив, поезд помчался по железнодорожной насыпи. Мать подняла руку, словно хотела поправить платок на голове, застенчиво огляделась по сторонам и робко помахала рукой навстречу приближавшемуся паровозу. Из окошечка паровозной будки кто-то высунулся и замахал рукой, в которой трепетал на ветру зелёный железнодорожный флажок.
Отгрохотал, затих исчезнувший за поворотом дороги поезд. Мать вернулась домой. Украдкой вытерла набежавшие на глаза слёзы. Я сделал вид, что ничего не заметил.
В ту ночь выпал снег и уже не сходил с земли до самой весны. Были морозы и оттепели. Были метели, и вьюги, и снежные заносы, задерживавшие движение поездов.
И прошло полгода. И снова была весна. И покрылась новеньким зелёным ковром земля. И зазеленели свежей весенней зеленью деревья вокруг.
И было ослепительное апрельское утро. Мы с отцом шли на станцию. Он ехал на работу, я – в институт. И он сказал:
– У меня сегодня торжественный день. Уже не кочегаром поеду, а помощником машиниста. Теперь уже смело могу сказать, что трудности позади.
– Трудно было кочегарить? – спросил я.
– Кочегарить было нетрудно. Трудно было человеком стать.
– Как это? – сделал я вид, что не понял.
– Всё тянуло к старому, понимаешь?! Спасибо, мать помогла!
– Как же она помогла?
– В первый же день она вышла на бугор перед домом и помахала рукой. И не знаю, почему эта картина так взволновала меня. На следующее утро у меня было, однако ж, такое настроение, что впору бросить всё и пойти обратно в этот вертеп с его пьяным угаром, к которому я привык за столько лет. Но я задумал: поеду ещё раз; если мать выйдет снова, значит, такова судьба – останусь на паровозе.
