Не имея никакого определённого плана, я оглядел расстилавшуюся передо мной площадь. Вдали, по правую руку, возле забора, ограничивающего владения «железнодорожной державы», полыхал огонёк костра, вокруг которого сидели несколько беспризорников. В те времена фигура беспризорника, то есть одетого в невозможнейшие лохмотья, грязного, давно немытого и нечёсаного мальчишки, потерявшего в годы войны родителей, была как бы неотъемлемой принадлежностью городского пейзажа. Шёл уже 1924 год. Но я помню, что ещё и в 1931 году, когда вышел на экраны фильм «Путёвка в жизнь», борьба с детской беспризорностью не была закончена. Беспризорники очень любили ходить на этот фильм из их собственной жизни. Я сам не раз видел, как, собравшись стайкой, они просачивались в какой-нибудь кинотеатр на дневной сеанс, когда зрителей было поменьше. Хотя этих несчастных ребятишек уже тогда, то есть в 1924 году, помещали в детские дома и специальные колонии, они упорно убегали оттуда, предпочитая жить на свободе, промышляя попрошайничеством и воровством. Все эти беспризорники представляли как бы определённую касту, или корпорацию, живущую по своим собственным законам и противопоставлявшую себя остальному обществу.
Неподалёку от костра стоял огромный чёрный котёл цилиндрической формы. В ту пору повсюду на киевских площадях и улицах можно было видеть такие котлы. В них разогревали асфальт для покрытия мостовых и тротуаров, пришедших в негодность за время войны. В течение дня котёл настолько разогревался, что не успевал остыть за ночь и, таким образом, являлся хорошим прибежищем для беспризорников на ночь, особенно с наступлением холодов. Мне показалось странным, что увиденные мной беспризорники предпочитали проводить ночь у костра, вместо того чтоб залезть в котёл и спать преспокойно в тепле. Я решил использовать упущенную ими возможность, но когда подошёл к котлу и заглянул на дно, то увидел, что оно плотно уложено спящими беспризорниками. Они лежали, тесно прижавшись друг к дружке, словно сардельки, поджариваемые на сковороде, и спали таким крепким сном, на который способны только ребятишки их возраста.
Убедившись, что все вакантные места в котле заняты, я решил погреться у костра, так как холод уже довольно ощутимо напоминал о себе. Беспризорники совершенно никак не отреагировали на моё появление в их среде. Ни один даже не повернул ко мне головы. Только худенький, тонкий, как тростинка, мальчишка, рядом с которым я присел у костра, метнул косой взгляд в мою сторону. От моего внимания не ускользнуло, как сверкнули белки его глаз на совершенно чёрном от грязи лице.
У остальных (всего у костра сидело четверо) были такие же чёрные, словно покрытые слоем копоти или сажи физиономии. Видимо, у них вообще не было выработано привычки когда-либо умываться или хотя бы мыть руки.
Молчание, впрочем, длилось недолго. Сидевший напротив меня мальчишка постарше сказал, как бы ни к кому не обращаясь:
– Слышь, Тонкий, ты сидишь ближе, спроси у фраера, чего это он принёс нам.
«Фраер» на блатном, то есть на воровском, языке, как мне было известно, означало не что иное, как простофиля, простак, деревенщина, вообще неопытный, не принадлежащий к блатному миру наивный чудак, которого легко можно обвести вокруг пальца. Не было никакого сомнения, что в данном случае фраер был именно я. Худенький мальчишка ткнул своим грязным пальцем в буханку, которую я держал под мышкой, и спросил:
– Что это у тебя?
– Хлеб с маслом, – ответил я. – Сейчас поужинаем и будем ложиться спать.
Я разломил буханку на пять частей, по числу сидевших вокруг костра. Со всех сторон потянулись грязные руки, и каждый взял свою долю. Тонкий тоже взял кусок и, приоткрыв рот, выжидательно посмотрел на меня.
– А масло? – спросил он.
– Масло? – сказал я и с сожалением развёл руками. – Масло, понимаешь, в магазине осталось.
Сидевшие у костра так и фыркнули от смеха, и это, как видно, задело самолюбие не ожидавшего подвоха Тонкого.
Он бросил мне на колени доставшуюся ему краюху хлеба и буркнул сердито:
– Ты что, пришёл сюда надсмехаться над нами?
Он так и сказал: «надсмехаться».
Его действия, однако, не вызвали одобрения старшего мальчишки.
– Ты что это вздумал швыряться хлебом? – строго сказал он. – Ты что, лорд Керзон или Чемберлен, может быть? Ну-ка иди за обрезками.
– Сам иди! – буркнул упрямо Тонкий.
Старший мальчишка был, как видно, парень покладистый. Он молча встал, подошёл к забору, отогнул в сторону болтавшуюся на одном гвозде доску и исчез в образовавшемся отверстии.
Тонкий поглядывал на меня исподлобья, словно стараясь узнать, сержусь ли я, потом быстро протянул руку и схватил брошенный им кусок хлеба. Видя, что я не препятствую ему, он сказал, явно стараясь завязать разговор:
– Ты, видать, из детского дома сбежал?
– Это ты, наверное, сбежал, – ответил я таким тоном, чтоб он почувствовал, что я ещё сержусь.
– Я-то сбежал, – сказал примирительно он.
– А зачем?
– Там скучно. Все кричат. И никуда не пускают.
– А куда тебе надо?
– Ну, «куда, куда»! Я мамку ищу.
– А где твоя мамка?
