– Как будто родное дитя своё собираюсь продать! – пробормотала она, как-то виновато взглянув на меня.
В глубине её чёрных красивых глаз я увидел растерянность и тревогу. Сердце моё сжалось от какого-то щемящего чувства. Бедная женщина не понимала, почему ей в голову пришла такая странная, пугающая мысль. И я скорее чувством, чем умом, понял эту мысль. Сколько детских рубашонок, распашонок, трусиков, платьиц, штанишек было сшито ею для своих подраставших детишек! Образ машинки в её сознании слился с образом детей, для которых она мастерила все эти вещи.
Я сказал, что, может быть, лучше не продавать машинку, но мать ответила, что иначе мы не соберём нужную сумму.
– Но ведь тебе постоянно приходится что-нибудь шить, – сказал я.
– Шить не обязательно на машинке. Шить можно вручную. Я это умею. Я ведь училась в детстве, – сказала она.
У меня не остались в памяти подробности продажи швейной машинки. А вот как продавалось золото, это я запомнил. Отец договорился со знакомым ювелиром, Апельцыным по фамилии, что мы с братом привезём ему эти золотые вещички (сам он почему-то не смог или не захотел поехать). Предварительно отец вынул из медальона крошечные портреты свой и матери. Медальон опустел, как покинутое жилище.
В своей ювелирной мастерской Апельцын сидел за столом против витрины, выходившей на улицу. Над столом висел большой красивый стеклянный шар, наполненный прозрачной голубоватой жидкостью. Луч света, проходивший сквозь эту жидкость, фокусировался на изделии, которое Апельцын держал щипчиками. Это была золотая серёжка, отделанная бирюзой, к которой он припаивал золотую дужку. В глазу у Апельцына торчал монокль, а во рту была тонкая, изогнутая на конце медная трубочка, в которую он старательно дул с таким расчётом, чтобы пламя от стоявшей на столе ацетиленовой лампы направлялось на припаиваемую дужку.
Оставив свою работу, он осмотрел принесённые нами вещи. Кольца взвесил на маленьких аптекарских весах, что-то записал на бумажке, что-то на что-то помножил. Опять записал. С браслетом проделал такую же манипуляцию. С медальоном поступил по-другому. Открыв его, зачистил изнутри край тупоносым ножом, смочил зачищенное место жёлтой жидкостью из флакона. По цвету и запаху я догадался, что это была азотная кислота. Убедившись, что кислота никак не подействовала на металл, он выковырял из медальона красные камешки и, завернув их в бумажку, отдал нам. Потом специальными щипчиками безжалостно сплющил обе крышки медальона, так что они сразу превратились в бесформенные обломки, и только после этого положил их на весы. Я спросил, зачем он сломал медальон. Он ответил, что такие медальоны уже вышли из моды и золото всё равно надо будет пустить в переплавку.
Что-то болезненно шевельнулось у меня внутри, когда я увидел, как равнодушно была исковеркана вещь, которую мать носила на своей груди, а носила она её в радостные, счастливые дни, когда был праздник, когда ждала гостей или сама собиралась в гости или в театр. Она считала эту вещь красивой и любила её. Это был свадебный подарок, и там были портреты её и отца…
Апельцын объяснил, что принесённое нами золото разной пробы и оценивается по-разному за грамм. Сейчас я уже не помню ни этих расценок, ни того, сколько мы получили за все наши «фамильные драгоценности». Помню, что брат спросил, сколько платят за грамм золотого песка. Апельцын насторожился. Мне показалось, что в глазах его блеснула не то жадность, не то любопытство.
– А что, у вас золотой песок есть? – спросил он.
– Нет, это я так просто спросил, – сказал брат, и глаза его сделались узенькие, словно щёлочки.
У него всегда такие глаза были, когда случалось соврать. И лицо становилось неподвижным, как деревянная маска.
Апельцын объяснил, что в самородках или в виде песка золото совершенно чистое, без всяких примесей, и поэтому ценится наиболее высоко. Уже не помню, сказал он, какая цена такому золоту, или не сказал. Мне, в сущности, это было безразлично.
В публичной библиотеке я нашёл книгу о том, как выбирать при покупке лошадь. В книге рассказывалось, что лошадь живёт около тридцати лет, а чтоб узнать её возраст, надо заглянуть ей в рот и посмотреть, насколько стёрлись у неё зубы. Если каких-нибудь зубов у неё нет, то эта лошадь – уже не лошадь, так как не сможет нормально пережёвывать пищу и питание будет ей не впрок.
Надо проверить, нет ли у неё каких-нибудь изъянов: не хромая ли она, не слепая. Если лошадь очень худа, то она, значит, уже стара. В книге говорилось также, что у каждой лошади должен быть паспорт, в котором указан её возраст, масть, рост, имеющиеся недостатки. Без паспорта лошадь покупать нельзя, так как она может оказаться краденой.
