— Однако это чересчур! И вы осмеливаетесь отвечать мне таким образом — мне, вашему императору, вашему повелителю?
— Ваше величество, вы наш повелитель, наш император, это совершенно верно, — с твердостью сказала Екатерина. — Вы можете располагать нашим достоянием, нашей жизнью — Лефевра и моей… мы обязаны вам всем! Вы император и можете одним жестом, одним мановением руки бросить на Дунай, на Вислу пятьсот тысяч человек, которые с радостью позволят убить себя ради вас. Но вы не можете заставить Лефевра и меня разлюбить друг друга, не можете разлучить нас друг с другом. Ваше могущество кончается здесь. И если вы попытаетесь выиграть эту битву, то напрасно: тут вас постигнет поражение!
— Вы полагаете? Но так как, насколько я слышал, язык у вас не на веревочке, то вам следовало бы уметь держать его за зубами и не доставлять моему двору зрелища слишком частых скандалов, подобных вчерашнему. Разве не оскорбили вы королеву неаполитанскую и герцогиню Лукки и Пьомбино? Вы оказываете неуважение к императору в лице членов его семьи. Могу ли я потерпеть эти публичные дерзости, эти оскорбления, которые вы позволяете себе как будто нарочно?
— Ваше величество, вы плохо осведомлены; я только защищалась, оскорбления исходили не от меня. Сестры вашего величества оскорбляли армию… да, армию в моем лице! — сказала Екатерина, гордо выпрямляясь, почти с отвагой принимая военную осанку.
— Я вас не понимаю, объяснитесь!
— Ваше величество, ваши августейшие сестры упрекали меня в том, что я принадлежала к числу тех геройских солдат Самбр-э-Мёз, со славой которых можно сравняться, но не превзойти ее.
— Это правда! Но как вы попали в их ряды?
— Маркитанткой тринадцатого пехотного полка. Я. сопровождала Лефевра. Верден, Жемап, Альтенкирхен… Я служила в северной армии, в мозельской, ц рейнской, в армии Самбр-э-Мёз. Восемнадцать походов. Мое имя было упомянуто в реляции о деле под Альтенкирхеном.
— Ваше имя? Удивительно!
— Славный подвиг, да, ваше величество. А не так-то легко было отличиться в этих армиях. С Гошем, Журданом, Лефевром все были героями.
— Но это очень хорошо! Очень хорошо! — улыбаясь, сказал император. — Черт возьми! Как это Лефевр ни разу не заикнулся мне о том?
— С какой стати, ваше величество? У него хватало славы и почестей на двоих. Я только случайно упомянула об этом. Если бы не подвернулся случай, я не сказала бы ни слова. Вот хоть бы моя рана…
— А вы были ранены?
— Ударом штыка под Флерю… тут, пониже плеча, в руку!
— Посмотрим! Дайте мне применить единственное леченье, подходящее для этой прекрасной руки. — И, Превратившись в любезного кавалера, Наполеон приблизился к Екатерине, взял ее руку и припал губами к тому месту, где австрийский штык оставил свою метку в виде шрама. Затем, развеселившись и перестав браниться, он пробормотал: — Славная, атласная кожа! Вы позволите, герцогиня?
— О, у меня тут нет больше ран! — смеясь, сказала она, спеша освободиться и оттолкнуть проворные, слишком смелые пальцы Наполеона, соблазненного, разгорячившегося, восхищенного, после чего прибавила с лукавой миной: — Однако же вам понадобилось много времени, ваше величество, для того, чтобы заметить атлас моей кожи…
— Мне? Да разве вы были когда-нибудь… так близки от меня? — спросил Наполеон, придвигаясь опять к Екатерине, чтобы ласково потрепать ее по белой пухлой руке.
— А как же, ваше величество! О, это было давно, очень давно! В славную эпоху десятого августа я не была еще помолвлена с Лефевром. Однажды утром я пришла в маленькую комнату в гостинице «Мец», где вы тогда квартировали.
— Совершенно верно! А за каким чертом явились вы в мою тогдашнюю каморку? — полюбопытствовал Наполеон, все более и более заинтересованный тем, что рассказывала герцогиня Данцигская.
— Я принесла вам чистое белье, в котором вы очень нуждались. Ах, тогда стоило вам захотеть! Не ручаюсь, что я ушла бы такой, как пришла. Но вы совсем и не думали обо мне! Вы уткнулись носом в географическую карту и все время, пока я была у вас, не двинулись с места, как тумба… Вот почему я вышла за Лефевра! Тогда он не нравился мне, а теперь я обожаю его. Если бы вы объяснились мне в любви, я отдала бы вам предпочтение, говорю истинную правду! Но все это было когда-то и быльем поросло; не надо и думать о том, ваше величество!
И Екатерина, оканчивая описание сцены, кинула на императора иронический взгляд.
Наполеон внимательно смотрел на нее. Его необычайно глубокий взор озарился странным сиянием при этом воспоминании о прошлом, и он с любопытством продолжал:
— Значит, вы были тогда…
— Прачкой! — подсказала Екатерина. — Да, ваше величество; ваши сестры упрекнули меня в этом.
— Прачкой! Прачкой! — проворчал Наполеон. — Кажется, вы занимались всевозможными ремеслами? Маркитантка — это еще куда ни шло, но прачка!
