— Ваше величество, люди делают что могут, когда хотят зарабатывать хлеб честным трудом. Да и то сказать, прачечное ремесло было не из выгодных — очень уж туго платили заказчики. Вот хоть бы, к слову поверите ли вы, что в вашем дворце есть один военный, который еще не уплатил мне по счету с той поры?
— Надеюсь, вы не рассчитываете на меня, чтобы получить с него долг? — спросил Наполеон, наполовину смеясь, наполовину досадуя.
— А то как же! На вас одних, ваше величество. Ведь я требую только положенного. Кроме того, мой должник пошел далеко… он достиг высокого положения, — сказала герцогиня, насмешливо посматривая на императора, а затем прибавила, достав из-за корсажа пожелтевшую бумажку, которую сунула туда, когда камергер пришел звать ее к Наполеону: — О, ему нельзя отказаться от своего долга. Вот тут у меня письмо, в котором он, признавая поданный счет, просил меня обождать немного с уплатой. Постойте, я прочту вам, что тут написано: «… в настоящую минуту я не могу рассчитаться с Вами; мое жалованье, недостаточное для меня самого, должно еще идти на поддержку моей матери, братьев и сестер, бежавших в Марсель вследствие волнений, разыгравшихся на Корсике. Когда я буду восстановлен в чин капитана артиллерии…»
Наполеон кинулся к Екатерине, поспешно взял у нее из рук письмо, которое она читала, и воскликнул с видимым и глубоким волнением:
— Значит, то был я! Ах, вся моя молодость оживает в этой измятой бумажке с побледневшим почерком! Да, я был тогда беден, безвестен и, пожираемый честолюбием, в то же время беспокоился об участи моих родных, тревожился судьбами моего отечества. Я был одинок, без друзей, без кредита, не имея никого, кто верил бы в меня. А вот вы почувствовали доверие ко мне… вы… простая прачка. О, теперь я припоминаю! Вы оказались доброй и предвидели, что ничтожный артиллерийский офицер не застрянет навсегда в каморке меблированного дома, где вы оставили ему принесенное вами белье из жалости к его одиночеству и бедности… Император не забудет этого!
Наполеон был искренне растроган. Весь его гнев пропал. С благоговейным вниманием рассматривал он пожелтевший листок и усиленно припоминал мельчайшие события той эпохи.
— О, — сказал он, — теперь я вижу вас такую, какой вы были у себя в лавочке на улице Онорэ-Сен-Рок. Мне кажется, что я там… Вот мастерская с ее лестницей, ее столами, ее ушатами, огромным камином. Дверь вашей комнаты была налево, а выходная дверь направо. Большие окна, двустворчатая дверь и повсюду белье: развешенное для сушки, выглаженное… Но как же вы назывались тогда, до вашего замужества?
— Екатериной… Екатериной Юпшэ.
Император покачал головой. Это имя было ему незнакомо.
— У вас не было другого имени? Понимаете? Прозвища… клички?
— Было. Меня называли Сан-Жень.
— Теперь я припомнил! И это прозвище осталось за вами и при моем дворе!
— Повсюду, ваше величество! И на полях сражений также.
— Ваша правда, — с улыбкой подтвердил император, — вы хорошо сделали, что защищали свою благородную юбочку маркитантки против наглости придворных мантий. Избегайте, однако, этих сцен, которые мне неприятны. Я сам, Катрин Сан-Жень, потребую с этих пор уважения к вам от всех. Будьте завтра на охоте, которую я даю в честь баварского принца. В присутствии всего двора, в присутствии моих сестер я стану говорить с вами таким образом, что никто не посмеет больше задевать вас или ставить вам в упрек ваше скромное происхождение и бедную молодость, которую вы разделяли, впрочем, с Мюратом, с Неем… со мной, черт побери! Позвольте, однако, до вашего ухода император обязан еще уплатить долг артиллерийского капитана. Сколько я вам задолжал, мадам Сан-Жень?
И Наполеон принялся весело шарить по своим карманам.
— Три наполеондора, ваше величество! — ответила Екатерина и протянула руку.
— Вы ставите слишком высокие цены! — возразил император, умевший разбираться в расходах и тщательно проверявший свои счета в ливрах, су и денье.
— Сюда прибавлена плата за починку, ваше величество.
— Мое белье вовсе не было рваным!
— Извините, пожалуйста! А потом проценты…
— Ну так и быть! Я подчиняюсь… — И Наполеон продолжал ощупывать, обшаривать карманы своего жилета и брюк с комической поспешностью. — Клянусь честью, мне не везет, — добродушно промолвил он, — при мне нет этих трех наполеондоров, которые вы требуете от меня.
— Не беда, ваше величество, я опять поверю вам в долг!
— Благодарю вас! Однако становится поздно, вам пора домой. Черт побери! Бьет одиннадцать часов, и все во дворце уже спят. Нам обоим следовало бы лежать теперь в постели. Я пошлю Рустана проводить вас.
— О, ваше величество, я не боюсь! Да и кому придет в голову забраться во дворец в ночную пору? — спокойным тоном возразила герцогиня.
— Нет, по всем этим коридорам, пустынным и темным, лучше проводить вас с канделябром. — И, повысив голос, император крикнул: — Рустан!
Внутренняя дверь отворилась, и в кабинет вошел верный мамелюк.
— Ты проводишь эту даму в ее апартаменты. Они расположены на другом краю дворца, — сказал Наполеон. — Возьми канделябр.
