Илья чувствовал себя двояко. С одной стороны, ему было приятно видеть эти доказательства заботы. Петр обожал своих девочек, гордился каждой из них. Собирал все это с любовью и теплом. Это дарило очень приятное светлое чувство. Но при этом Илья чувствовал и грусть, вернее даже горечь. Амелия в клинике, Анна, Клара и сам Петр – мертвы. И теперь вот это любовно собранное наследие казалось чуть ли не злой насмешкой.
Илья закрыл и этот шкаф, отошел от него, будто бы снова заставляя себя отвлечься от неприятных мыслей. Он упорно не хотел вспоминать о смерти Горского, как и о других печальных событиях последних дней. Журналист буквально пытался запретить себе об этом думать.
Он тут по делу. Только так и чисто из эгоистических побуждений. Ему нужно разобраться со своими делами. Решить, как самому жить дальше. А это все потом, когда отболит и откипит…
Следующий шкаф. Илья смирился с тем, что не получится отвлечься. Здесь лежали детские рисунки Амелии. А еще – аляповатая розово-бирюзовая именная ручка Клары, явно с ее подросткового возраста. Небольшая статуэтка – первый приз писательницы. Тут были и тонкие нотные тетрадки Анны, а в самом низу шкафа нашелся даже потрепанный старый футляр для скрипки, на котором было выгравировано имя младшей сестры.
И, конечно, были фотоальбомы. Объемные, с красивыми дорогими обложками, заполненные фотографиями с концертов, выставок и выступлений. А еще – сотни семейных снимков, и с каждого смотрели улыбающиеся лица трех сестер. Такие счастливые, с теплотой и любовью в глазах. Потому что, Илья это понимал, каждая из них смотрела на брата, в тот момент державшего фотоаппарат.
Он не стал смотреть все альбомы, их было много. Под ними лежали какие-то папки. Илья лишь приподнял одну из обложек. Там были вшиты листы с какими-то сканированными документами и наклеенными вырезками из старых пожелтевших газет. Нет, это надо смотреть внимательно, долго. Наверное, это какой-то архив Петра. Еще одно доказательство его любви к сестрам в том же старомодном стиле. Наверняка Горский собирал отзывы на произведения «своих девочек». Хотя… Газеты? Илья даже и не помнил, а существовала ли печатная пресса в те годы, когда сестры Горские начинали свою карьеру. Да и не важно. Не сейчас. Только то, что нужно экспертам, все остальное потом. Сейчас Илья не готов снова погружаться в дела Горских.
Он закрыл и этот шкаф. Настроение все же было испорчено. Илья никак не мог избавиться от мысли, что все эти собранные тут важные и счастливые для этой семьи моменты вели совсем не к светлому будущему. Любящий брат, отравивший Клару и себя, старшая из сестер Горских, убившая Анну и отправившая в психушку Амелию. Это не склад и не сокровищница. Это кладбище несбывшихся надежд какое-то!
Илья расстроился окончательно. Надо было уходить отсюда. Теперь это место давило на него, и он отправился прочь. Ему захотелось развеяться, поговорить с кем-то. Илья набрал номер полицейского, собираясь пригласить приятеля на ужин.
Василий выглядел несчастным, а еще усталым и чуть ли не больным. Но Илья не стал говорить ему об этом. Что-то такое было во взгляде полицейского, некоторое предупреждение этого не делать. И отчаяние, похожее на отчаяние Горского.
– Остаешься? – поинтересовался Василий, вяло выбирая из своей тарелки куски мяса.
Было понятно: спрашивает он об этом только из вежливости.
– Не знаю пока, – ответил Илья.
– Ну не важно. – Полицейский даже не задумывался о такте. – Поесть за чужой счет лишний раз все равно неплохо. А! Рассказать, как там дела?
Журналист только пожал плечами.
– Если хочешь. – На самом деле его мало интересовали полицейские новости. – Я просто тебя позвал поесть. Одному скучно.
– Извини, – помолчав, все же выдал Василий. – Как-то я все отойти не могу от этого дела. Погано так…
– Не ты один, – честно признался Илья. – Хочешь выпить?
– Безумно, – чуть ли не жалобно заявил ему приятель. – Но не надо. Если начну… То все. Давай правда о деле. Так проще. Хотя что сказать? Передал все уже в суд, неожиданностей ждать не стоит. Все мертвы. Петя, Клара, Аня…
Он окончательно помрачнел и отодвинул тарелку.
– Что с Амелией? – Илья прекрасно понял истинную причину его переживаний.
– Не посадят ее, – буркнул Василий. – Останется там… В клинике. Потом… Ну, может, когда-нибудь выйдет.
– Я не про это спросил. – Журналист видел, что-то не так.
– Она… – Полицейский на миг закрыл ладонями лицо. Скорбный и беспомощный жест. – Она все так же. Вернее, по сравнению с тем днем ей лучше. Так считает ее врач.
– Он да, а ты? – Илья даже не раздражался, что приходится тянуть из приятеля все чуть ли не клещами. Ему самому становилось все хуже. Изматывающее чувство горечи и сожаления. Вся та же бесконечная печаль, как будто Петр оставил ее приятелю в наследство.
– Все плохо, – признал Василий. – Она спокойна. В смысле, не буйная, никаких припадков. Вообще ничего! Они называют это глубокой депрессией. По мне, она слишком глубокая.
– Амелия… она ничего с собой не сделает? – Илья искренне забеспокоился, хотя сам понимал: такой исход был бы логичен.
