Илья смотрел дальше. Да, на столе, в той же комнате, на постели, специально для съемки, полицейский разложил остальные рисунки. Желтый, красный, зеленый и синий. Без разницы. Все тот же совершенно детский неуклюжий стиль и тот же сюжет. Странный человечек в середине, а вокруг него нечто. Одной кривой линией нарисовано что-то вроде облака или ореола. Иногда вместо него – лучи, расходящиеся в стороны от фигурки. Только этот сюжет. Если такое вообще можно назвать сюжетом…
– Ужас, – прокомментировал угрюмо журналист, возвращая приятелю смартфон. Старался отдать быстрее, будто аппарат был испорчен. Даже с некоторой брезгливостью.
– Теперь понимаешь? – Василий смотрел на приятеля с робкой надеждой.
Илья просто кивнул. Ему было плохо, даже мутило слегка, особенно если перевести взгляд на еду, забытую в тарелке.
– И что на это говорит врач? – В его тоне появился неприкрытый скепсис.
– Ничего. – Ответ был ожидаем. – Он не знает. И мне кажется, его это пугает. Но кое-что интересное есть. Он неплохой вообще специалист-то. Сказал, что Амелия переживает кризис. Именно творческий. Каким-то образом на нее слишком сильно повлияло расставание с семьей. Ее вырвали из привычных условий, и это что-то типа протеста. Творчество для Амелии самое главное, ты знаешь. И так она вроде бы выражает свой протест и просит о помощи.
– Логично, – заметил Илья. Произнес и понял, что врет. Тот самый страх, иррациональный и дикий, никуда не делся. И он мешал принять такое объяснение.
– Ничего не логично! – остервенело возразил Василий. И чуть помолчав, выдал: – Знаю я. Но… Понимаешь… Илья, это глупо. Она живет рисованием. Всегда жила. Да и… Амелия не знает, что их нет. Ей не говорили о смерти Петра и Клары. Специально не говорили. А тут…
Он снова запнулся, будто не решался продолжать.
– Пойми… – почти шепотом снова начал полицейский. – То странное совпадение, помнишь? Я даже проверил. Время смерти Петра 16:24. И записи в журнале клиники. У нее начался срыв именно в это время! Дико, да?
Дико. Он так верно подобрал слово. Илья слушал слишком громкие и чересчур частые удары собственного сердца, отдававшиеся шумом в ушах. Ему было физически плохо, даже перед глазами плыло.
– Василий, – с трудом выговорил он. – Не дури. Это уже мистика какая-то.
– Вот спасибо! – всплеснул полицейский руками. – Прям полегчало! Знаю я… Глупо… И погано…
Илья почти бежал по улицам. Спешил обратно, в имение. Пожалел, что сегодня не воспользовался автомобилем. Тот самый страх немного отступил. Это наивное убеждение, что можно переложить эмоции в действие, помогло. По дороге Илья заставил себя хоть чуть-чуть успокоиться и начать думать.
Амелия почему-то потеряла свой талант. Скорее всего, что более логично, каким-то образом ее мозг заблокировал эту способность. Это себе Илья объяснить мог. Но остальное! Этот навязчивый сюжет. Он был уверен, что девушка рисует брата. Глупо, но это точно так. Что-то такое, тень таланта Амелии или собственное упрямство, заставляло Илью так думать. Но ведь все сестры Горские были привязаны к Петру, и даже слишком. Это отмечают все. Конечно, она рисует брата. Опять же, можно предположить, что просто скучает.
А еще можно полезть дальше в психологию. Петр позволил арестовать Амелию. Она на него злится и одновременно просит его о помощи. Просит забрать ее. В конце концов, сколько раз Амелия эмоционально шантажировала брата? Эти корявые рисунки – такой же шантаж. Она же не знает, что Петр погиб. Или знает? Вот именно это не давало Илье покоя. Если каким-то реально мистическим образом Амелия почувствовала момент смерти Горского? Бывает же. Близнецы чувствуют друг друга на расстоянии, и тут что-то похожее. Но это все равно странно, как и эти лучи или ореол на рисунках Амелии. Необъяснимо.
Илья хотел каким-то образом стереть это, избавиться от воспоминания о рисунках Амелии. И от страха тоже. Он спешил в дом, хотел заново просмотреть все картины художницы. Не в ее мастерской, там нет того, что Илье нужно. На складе, где, кроме всего прочего, лежат детские рисунки Амелии.
Журналист взбежал по ступенькам, уже нащупав в кармане ключи, открыл замок на центральной двери, свернул направо, миновал холл, потом коридор до дальнего помещения. Шел уверенно, потому что был здесь всего несколько часов назад. Отворил еще одну дверь, отключил сигнализацию, которую установил тут дополнительно Горский, вошел, включил свет.
За несколько часов ничего не изменилось, и понимание этого уже принесло некое облегчение. Те же картины в рамках, прислоненные к стенам. Те же шкафы. Илья уверенно выбрал нужный. На средней полке был приклеен небольшой клочок бумаги, на котором аккуратным округлым почти детским почерком было выведено имя Амелии.
