Прошка замер, переваривая услышанное. Так его ни разу в жизни не оскорбляли.
– Дар, ты что? – Яринка похолодела. – Это ж сын старосты! Антип и так житья нам не даёт, а если ты Прошку покалечишь…
– То есть в рожу двинуть ему нельзя? – лешак с деланной грустью оттопырил нижнюю губу, а потом ухмыльнулся: – Ладно, не очень-то и хотелось. Я к нему, вонючему, и прикасаться не хочу, брезгую. Да и опасно это, вдруг кулак в брюхе застрянет. Не у всякой бабы, что двойню носит, такое имеется.
– Да я т-тебя… – от злости Прошка принялся заикаться. Глаза его налились кровью. – Да я т-тебя, с-с-с…
– Сожрёшь? – подсказал услужливо Дар, отодвигая Яринку за спину. – Страшно-то как, я и портки уже обмочил. В твоё пузо мы с невестой, поди, вдвоём вольготно поместимся. Иван только поперёк горла встанет, уж больно локти у него острые.
Может, Прошка и побоялся бы лезть на высокого и крепкого парня, к тому же богато одетого. Явно не из простых и приехал издалека, а ну как прямиком с княжеского подворья?.. Но Ванька не выдержал и хрюкнул со смеху, и это стало последней каплей. Прошка взревел быком во время весеннего гона и кинулся на обидчика.
Дар сдержал обещание и бить в рожу не стал. Вместо этого сдвинулся к Яринке, а сам подставил ногу. Неуклюжий Прошка не успел остановиться, наткнулся на неожиданное препятствие и с воплем рухнул в траву.
– Всю округу, небось, перебудил, – посетовал лешак, поднимая изрыгающего хмельную брань Прошку за шиворот. – Охолонуть бы этой скотине немного. Где тут у вас родник какой или колодезь?
Задумчивый взгляд его остановился на канавке, что была вырыта у кабака.
– Какое, однако, справное местечко, – Дар прищурился, приподнимая сына старосты в воздух. Тот махал ручищами, пытаясь достать наглеца, но без толку, лишь рубаха его опасно трещала. – Как думаете, отсюда долетит?
И сам себе же ответил:
– Похоже, что нет. Надо поближе поднести.
Ещё с пяток ударов сердца – и Прошка непременно оказался бы в канаве. Но тут калитка хлопнула и на улицу вышла, подслеповато щурясь, Агафья – без платка, в тулупе поверх сорочки для сна. Две седые косы, что приличествовали замужним бабам, свободно лежали на плечах.
– Вы чего тут орёте? Прошка, ты опять нажрался, пакостник, и девок задираешь? На этот раз Яринку тиранить удумал?
Дар поморщился и разжал пальцы. Сын старосты снова рухнул на землю, но тут же с кряхтением принялся вставать.
– Эт-то он всё! – дрожащий палец, изгвазданный в земле, ткнул в сторону лешака, что стоял с самым невинным видом, сложив руки на груди. – Жених Яринкин! Это он меня бить-истязать удумал! Я батьке всё расскажу!
– Я тебя пальцем не тронул! – возмутился Дар. – Ты в бане не был седмицы две, не меньше, мне противно!
Агафья даже не изменилась в лице. И Яринка невольно позавидовала бабкиной выдержке. Сама же едва не схватилась за голову – кажется, объясняться придётся уже сейчас.
– Рассказывай, – милостиво дозволила бабка, будто княгиня в белокаменных палатах. – Пущай над тобой вся Листвянка уже в голос смеётся.
Прошка скривился, будто на больной зуб попало что-то твёрдое.
– Батька не позволит! – запальчиво заявил он. – Языки вам всем узлом завяжет! Забыли, гляжу, кто я, и кто вы…
– Да как же ж забыть? – Агафья подняла брови. – Первый во всей Лесистой Балке рукоблуд. За что и отлуплен был апосля ночи Ивана-травника. Уж каждая здешняя баба об этом знает теперь.
Она сделала ещё шаг и угрожающе нахмурилась.
– Слухай сюда, гад ползучий. Ежели не уберешься немедля восвояси, а потом ещё и начнёшь языком трепать о том, что здесь произошло, – вовеки невесту себе в этих краях не найдёшь, понял? Бабье племя, может, и тихо живёт, перед мужиками не высовывается без нужды, да только жисть спортить могём, мало не покажется. Расскажем по всем деревням, чем ты занимаешься, за женщинами на покосе подглядывая, так ни одна девка и стоять с тобой рядом не захочет, побрезгует. Пусть тебе потом батька у басурман жену покупает. Отстань от Яринки и нашей семьи, по-хорошему прошу.
И то ли до Прошки и впрямь начало доходить, что он здесь в меньшинстве, то ли Агафьины слова звучали не в меру грозно – но сын старосты вдруг разом сник. Затем обвёл всех нехорошим мутным взглядом, сплюнул себе под ноги да и побрёл восвояси, пошатываясь и бормоча бранные слова. Только шапка, подбитая бархатом, осталась валяться в траве.
И тогда бабка Агафья посмотрела на Дара. Тот не стал дожидаться, пока вопросительный взгляд её сменится на нелюбезный, а потому сразу взял быка за рога.
– Я вас ещё не знаю, но уже люблю, – заявил он. – Спасибо, что остановили. А то я бы его в той канаве искупал всенепременно.
Бабка искривила рот – непонятно, пыталась сдержать ругань или смех. Потом ответила, так же степенно и с достоинством, как и до этого разговаривала с хмельным Прошкой.
– Ишь ты, прыткий какой. Насчёт любви погоди пока. Ванюшка, иди домой, соколик. Варя всё равно спит, я будить её не пойду, назавтра работы много.
Дождавшись, пока Ванька торопливо пожмёт Дару ладонь и скроется за поворотом, где стояла богатая изба лавочника, бабка сложила руки на груди.
