Дар же отличался от парней из дружины, что приезжали в своё время забирать выздоровевшего дядьку Бориса, лишь цветом волос и бровей, ну и глазами, походившими на тёмные спелые вишни. А форма их привычная, как у местных. Кожа светлая, и росту с шириной плеч у него хватало. Да, статью богатырской он не обладал, ну так и драться его учили разве что сызмальства, до того, как колдун украл. Поди и забыл, как клинок в руке держать.
Потому и не заподозрила Яринка в женихе чего-то необычного. И нет, его происхождение совершенно не смущало, о чём она бабке и призналась сразу же.
– Хорошо, – взгляд Агафьи неожиданно потеплел. – Догадываюсь я, почему он сирота. Сколько зим ему, чуть больше двадцати?
– Больше. Но насколько – он не ведает.
– Я зато ведаю, – и бабка вдруг опустила глаза. – Четверть века назад творилось на границах светопреставление, как ты помнишь. То мы их селения выкашивали да жгли, то они – наши. Тогда едва замирились с ними, дядька Борис в этом первейшее участие принимал, несмотря на то что едва кметем успел стать. В первую же большую битву вместе с сыном ихнего хана, сопливым Бузулеком, попали в яму, да такую огромную, что поодиночке вовек не выбраться. Просидели почти седмицу и договорились как-то о мире, иначе пропали бы непременно от голода и жажды. Не доверились бы друг другу – вовек бы не вылезли. С тех пор и начали потихоньку вражду сводить на нет. Ох, сложно было, даже мы тут в глухом краю страху натерпелись, а что творилось там, где княжий двор стоит, да ближе к степям – и помыслить жутко.
Яринка кивнула, до сих пор не понимая, что к чему.
– Как ты можешь догадаться, в таких войнах перво-наперво страдают бабы. Мужикам-то чего, они год дерутся, год брагу вместе хлещут. Откупились вирой за посеченных в битве родичей, остальным велели козни не строить и наново вражду не разжигать. Потому и растёт и тут, и там уж второе поколение без войны и без злобы… Вот только про бабьё, что от ихних распрей больше всего мучилось, позабыли, будто так и надо. Мол, нашему племени и так положено век от века страдать, – Агафья невольно скрипнула зубами. – И можешь сама угадать, почему во время войны на свет появлялись дети навроде твоего Дара. Никому не нужные, напоминающие матерям о таком, что хотелось забыть накрепко.
Тихо-тихо было вокруг. Только шелестели берёзы за забором, да сонно посвистывали в листвяных кронах ночные птахи. Да у Яринки скрутило всё внутри от разом навалившейся боли. Чужой боли, но разве ж меньше она от этого стала бы?
– Так-то вот и было, внученька, – нехорошим ровным голосом сказала Агафья. – Потому он и сирота, и родню не помнит свою. Хорошо, грех на душу его мать не взяла, не удавила безвинное дитя сразу после рождения. Подкинули куда-то или иным путём избавились… Эй, да ты ревёшь никак? Прекращай, ну чего развела сырость в самом деле!
Она сгребла широкими ручищами хлюпавшую носом Ярину в охапку и крепко-крепко прижала к груди.
– Всё наладится, горюшко моё. Приедет в гости твой Дар, посмотрим с дедом на него. Не чванлив ли, не злоблив, не охальник ли навроде Прошки, не лжец ли. Уж гнильё завсегда видно в человеке, это вам, девкам, легко голову задурить. А мы, старики, хоть и подслеповаты становимся со временем, да сердце у нас зоркое. И ежели подлец он – погоним со двора, уж не обессудь. А ежели добр нравом да тебя любит и вправду…
Бабкина ладонь погладила её по затылку.
– А ежели любит, то и наплевать, какие там иноземцы поганые в его родню затесались. Их, может, в живых уже и нет, и кости сгнили. А дети не должны страдать за грехи отцов.
– Бабушка… – захлёбывалась тихим плачем Яринка, уткнувшись Агафье в грудь. – Бабушка, да почему ж люди такие злые, почему мир их не берёт?! Неужто не хватит на всех земли, хлеба, рыбы в реках, зверья в лесу? Почему больше всех мучаются испокон веков самые слабые и безвинные? Да как же можно?..
– Как можно – одни боги ведают, – вздохнула та, продолжая поглаживать внучку по макушке. – А я считаю, даже в самую нелёгкую годину надо человеком оставаться, а не сволотой. Тому же мы с дедом и вас с Варькой учили. Но то мы. А как и чем другому жить – уж каждый для себя сам решает.
Берёзовые ветви качались над их головами, ласково шелестели, будто рассказывали: ничего, пусть сейчас больно и тяжело, но завтра будет новый день. И все печали растворятся в лучах золотого и ласкового солнышка, как щепоть соли в яишенке, поджаренной для гостей хлебосольной хозяйкой.
Спала Яринка плохо. Половину ночи проплакала, обнимая так и не надетую Даром новую рубаху. От сочувствия к несчастным бабам и ко всем малым да слабым, оказавшимся во время той войны меж двух жерновов. И от стыда со злостью – на саму себя.
