Он медленно двинулся в сторону вражеской заставы, на какой-то момент ощетинившейся на него частоколом из пик, алебард и мушкетов. Навстречу выехали три драгуна, сверкая стальными кирасами из-под красных плащей. Подъехав вплотную, они взяли отца Пимена в полукольцо и медленно сопроводили в свой лагерь. Поляков было много. Целая армия! Они встали под горой. Серые палатки, большие цветастые шатры, увенчанные вымпелами, флагами и штандартами, кругом повозки, лошади и люди. Горели костры. Жолнеры[168] жарили мясо. Маркитанты торговали вином, медом и водкой. Кругом стояли гомон и нервное веселье. Иные из самых азартных прямо на снегу, на полковых барабанах играли в кости и карты, проигрывая или выигрывая награбленное по дороге имущество и деньги. Поляки были столь самоуверенны, что даже не считали нужным позаботиться о хорошем охранении своего лагеря. Для них все уже было решено. И монастырь, и город представлялись им легкой добычей, а русские – недостойными даже обычной предосторожности.
Отца Пимена завели в разрушенный амбар без крыши, где прямо на снегу под наспех сооруженным навесом были поставлены столы, лавки и стулья и несколько офицеров, склонившись над картой, что-то активно обсуждали, не обращая внимания на приведенного драгунами монаха.
Сзади послышался скрип снега от шагов приближающегося человека.
– С кем имею честь? – раздался его глухой, надменный голос. При этом спрашивал он по-польски.
Игумен Пимен повернулся к говорящему. Яркое январское солнце слепило глаза, не позволяя видеть лицо говорящего. Видимо, это был польский офицер высокого чина. За это говорил и богатый доспех – карацена[169], и дорогой малиновый жупан, опоясанный тканым поясом, и турецкая шуба, наброшенная на плечи, и гусарские сапоги из желтой кожи тончайшей выделки, подбитые серебряными подковами. Только голова офицера, вставшего с солнечной стороны, походила на яркий фонарь, ослеплявший смотрящего на него. Игумен прикрыл слезящиеся глаза ладонью. Отец Феона, бывший бестелесным свидетелем этой встречи, попытался разглядеть собеседника отца наместника. Он зашел справа, потом слева от старого монаха, но, как бы он ни пытался поменять свое положение, он все время видел одно и то же. Он видел глазами отца Пимена!
– С кем имею честь? – повторил офицер, не сходя с места. Остальные поляки в знак уважения к вошедшему прекратили свои прения и молча стояли, видимо, ожидая его приказаний.
– Я наместник этой обители, игумен Пимен, – спокойным голосом, лишенным страха и подобострастия, произнес старый монах.
– Правильно ли я понял, что вы князь Петр Михайлович Щенятев? – с любопытством в голосе спросил польский офицер на чистейшем русском языке.
– Более полувека ношу я рясу. Мое имя – раб Божий Пимен. Чернец. Один из многих!
– Правду говорят – львиная гордость лисице не к лицу. Забыл ты, князь, свою гордость. Лицемерным смирением прикрылся, чтобы шкуру свою спасти.
– Гордыня дышит адом, но кто вы такой, чтобы судить, сударь? Я тебя не знаю, – глаза Пимена вспыхнули и заблестели холодной сталью.
– Вы меня узнаете, – коротко хохотнул незнакомец и двинулся в сторону старика, – мое имя Петр Аркудий, и я служу Святому престолу!
Феона напряг все свои органы чувств, но именно в тот момент что-то безвозвратно изменилось. Он закрыл глаза. В голову вернулся нудный сверчок. Мгла стала поглощать пространство вокруг себя, как туман оседая на предметах и растворяя их в себе. Феона пытался сопротивляться, но все его усилия были тщетны. Его понесло куда-то в сторону монастыря с невиданной скоростью и едва не расплющило о ворота, и в тот момент, когда дубовые доски Святых врат приблизились настолько, что видны стали тесаные сучки и царапины от плотницких рубанков, с правого боку вспыхнул яркий свет.
Феона открыл глаза и обернулся. Было раннее утро, прозрачное и холодное. Со стороны польского лагеря погонял в гору своего жеребца бунчужный[170] панцерной хоругви[171]. Он был молод и горяч. На бунчуке[172] у него болталась окровавленная тряпка, в которой с трудом узнавалась монашеская мантия. Поляк подъехал к воротам и, брезгливо выпятив нижнюю губу, скинул с бунчука кровавое рубище к основанию Святых врат.
– Эй, московиты, – закричал он звонким и задорным голосом, – это все, что осталось от вашего аббата! То же самое будет со всеми вами, если не отдадите беглого преступника Михаила Загрязского с сыном! Тот, кто первым откроет ворота…
