– Ну а вина твоя в чем? – спросил он, улыбаясь.
– Не должен был я, отец Феона, келью без присмотра оставлять. В том и виноват!
Услышав такой ответ, Феона только руками развел.
– Маврикий, ты же не Полкан цепной, чтобы дом охранять, – покачал он головой. – Нет здесь никакой вины. Не упрекай себя. Лучше подумай. Может, запомнил что? Хотя бы мельком?
Сказав, Феона тут же пожалел о сказанном. Предложение подумать было явно преждевременным. На Маврикия было больно смотреть. Он так старался вспомнить, что, казалось, вот-вот снова упадет в обморок. Его лицо покраснело, напряглось и стало походить на печеную репу.
– Лежи и не вставай, – остановил потуги ученика Феона и строго предупредил: – Я пришлю к тебе аптекаря, а сам доложу о происшествии отцу наместнику. Надеюсь, он не сильно рассердится?
Феона уже стоял в сенях, когда сзади раздался торжествующий вопль Маврикия:
– Вспомнил! Вспомнил, отец Феона!
Монах на мгновенье замер, прикрыл дверь и, обернувшись, бросил на послушника внимательный взгляд.
– Что вспомнил?
– Руку! Рука была! – суетился Маврикий. – Я трут поджег, раздувать стал и заметил ее… быстрая, а на безымянном пальце перстень.
Феона вздрогнул.
– Что за перстень? – спросил он, хватая послушника за рукав однорядки. – Описать сможешь?
– Да, тот же самый, о котором паромщик Тихон рассказывал, – убежденно заявил послушник, облизывая пересохшие губы, – с буквами латинскими.
Получив ответ, монах, словно устыдившись излишней пылкости, неосторожно проявленной перед учеником, внутренне одернул себя и дружески похлопал Маврикия по плечу.
– Спаси Христос! – произнес он мягко и добавил уже в приказном тоне: – А теперь отдыхай и никуда не ходи. Я скоро буду.
– Отче, ответь, – удерживая наставника, с тревогой спросил послушник, – что с псалтырью? Не нашел ее аспид проклятый?
– Не волнуйся, не нашел! – улыбнулся Феона и вышел наконец из кельи.
Он рассчитывал застать отца наместника дома за молитвой и чтением трудов святых отцов, но увидел его в парке, неспешно прогуливающимся между старыми вязами. Известие о происшествии, случившемся с Маврикием, отец Илларий встретил с изрядным раздражением.
– Как же так, отец родной? – сердито воскликнул он, недоуменно пожимая плечами. – Убийца гуляет по обители как хочет. Убивает и калечит иноков, а мой дознаватель ничего сделать не может! Может, зря я отказался от предложения воеводы Стромилова? Чего молчишь? Отвечай, чего делать-то будешь?
Отец Феона невозмутимо выдержал гневную речь настоятеля и, убедившись, что порыв негодования у того пошел на убыль, ответил хладнокровно и сдержанно:
– Сыск – дело мастеров, а не умельцев. Пустых обещаний давать не привык. Я не могу ручаться, что тать больше не убьет, но я убежден в его скорой поимке. Терпение, отец наместник! И потом, от помощи воеводы я не отказываюсь. Как раз хотел получить твое разрешение посетить его завтра в Устюге и поговорить о дознании.
– Это правильно! – согласился Илларий, тотчас успокоившись. – Зачем нам с городскими властями ссориться? Одно дело делаем. Благословляю. Что еще?
– Еще хочу забрать у тебя псалтырь. Дело близится к развязке. Лучше, если книга будет у меня!
– Хорошо, пусть так! Это все?
– Все, отче! – поклонился Феона. – Разве только Маврикия поместить в лазарет под присмотр лекарей?
– Ну, это уже не твоя забота, – отмахнулся отец Илларий и, развернувшись, широким шагом направился в сторону Троицкого храма. Трудно сказать почему, но настроение его после разговора заметно улучшилось. Пошатнувшаяся было вера в исключительные способности отца Феоны вновь стала незыблема и не требовала доказательств. Положением этим игумен был весьма доволен.
Внезапный порыв ветра поднял с земли ворох сухих листьев и закружил их в причудливом танце осеннего листопада. Завертелся многоцветный волчок и бросился вдогонку отцу Илларию, уходящему по пустынной аллее, накрыв его с головой, бесцеремонно задрав подол мантии и едва не сорвав с головы старенькую, видавшую виды скуфейку.
– Ай! Вот анафема, прости Господи! – причитал игумен, ускоряя шаг.
Проводив его взглядом, Феона резко повернулся и, осмотревшись по сторонам, невозмутимый направился к старому монастырскому погосту, находившемуся в противоположной от храма стороне. Еще прогуливаясь с игуменом по аллее старых вязов, Феона обратил внимание на инока Епифания, стоявшего на коленях у безвестной могильной плиты. Обстоятельство это сильно заинтересовало монаха. Он выждал время, когда Епифаний закончил молиться и покинул кладбище, после чего подошел к тому месту и на скромном надгробии, более похожем на сундук из белого камня с орнаментом из «волчьего зуба» с вилообразным крестом, увидел все еще хорошо читаемую надпись, которую, откровенно говоря, он и ожидал там увидеть. Эпитафия гласила: «Лета 7121 генуаря 27 дня[178] преставися раб Божий Михаил Данилович Загрязский, убиен бысть от богопротивных и злочестивых литвин и разбойных людей польских и погребен на сем месте».
