Феона ехал в Устюг. Незатейливые дрожки-трясучки по дороге измотали всю душу. Монах с бо́льшим удовольствием проделал бы весь путь верхом, но убогий меринок, запряженный в повозку, изумился бы до смерти от одной мысли оказаться под седлом. Впрочем, путь до города был невелик, а неудобства можно потерпеть, тем более что по дороге Феоне удалось сберечь немного монастырских средств. Паромщик Тихон, узнав строгого дознавателя, с перепугу наотрез отказался брать плату за перевоз и всю дорогу мило улыбался опасному иноку всякий раз, как ловил на себе его случайный, задумчивый взгляд. Он продолжал кланяться ему в спину даже тогда, когда Феона сошел с парома на другом берегу Сухоны.
Монах въезжал в город со стороны Нижнего посада, по Петровской улице, упиравшейся в суровые крепостные стены городища с его многочисленными башнями и мощными валами. За стенами крепости располагался государев зелейный двор[179] со складами оружия и боеприпасов, а также различные лавки и амбары с запасами провизии для осадного времени. Имелись здесь целые три тюрьмы: опальная, бражная и разбойная, при которых находилась большая сторожная изба для охраны заключенных.
Поскольку въезд в городище для посторонних был закрыт, Феона свернул направо, в сторону Песьей слободы. Проехав Мироносицкую площадь, печально известную одним из двух открытых в городе кабаков, где объезжие головы ежедневно пополняли естественную убыль бражного острога, дрожки Феоны остановились на мосту через Немчинов ручей. Стрелец из караула Кабацких ворот бросил ленивый взгляд на одинокого монаха, боком сидящего на брусьях неказистых дрожек, и махнул рукой, между пальцами которой тлел и дымился зажатый трут фитильной пищали.
– Проезжай, отче! Не задерживай!
Для ускорения дела он хлопнул ладонью по волосатому крупу меринка. Конь бросил равнодушный взгляд на стрельца, загремел упряжью и неспешно вкатил повозку в открытые ворота Верхнего посада. Попав внутрь, Феона огляделся. Он редко бывал в Устюге, но любил этот город, наполненный целомудренной красотой и особым, северным обаянием. Конечно, раз от раза Устюг менялся и это бросалось в глаза. Не то чтобы в городе строили больше обычного. Город скорее обновлялся и молодел.
Возможно, причина была в том, что он избежал разорения и раньше других восстановил хозяйство, изрядно разрушенное в Смутное время. Даже славная и богатая некогда Вологда, опустошенная поляками, на время смирилась и уступила свое место Устюгу, дававшему казне значительно больше доходов.
А может, причина была в том, что город оказался в середине пересечения новых торговых путей Русского государства. С проторенными речными путями европейских купцов, идущих из Архангельского города на юг, здесь пересеклись дороги из сибирских соболиных промыслов, благодаря которым Устюг превратился в главный пушной рынок страны. Помимо пушнины, спрос у иноземцев был и на молоко и мясо, масло и мед, рыбу и соль. Да разве можно было перечислить все, чем торговал богатый Устюг? В обмен иноземцы везли сукна, шелк, бумагу, драгоценности и предметы роскоши. В результате иноземцев в Устюге развелось так много, что появилась у них между Иоанно-Предтеченским и Михайло-Архангельским монастырями собственная слобода.
Феона слегка тронул вожжи, и меринок медленно побрел в город. Сразу за Кабацкими воротами Большого острога находилась лучшая в Устюге харчевня «Обжорка», пристроенная одной стеной к забору храма Александра Невского, а крыльцом выходящая на площадь у Вознесенского собора. Заведение славилось у городских чревоугодников своей раковой ухой с расстегаями и кулебякой с начинкой в 12 ярусов.
По левую руку от харчевни, вдоль глубокого рва, отделявшего посад от крепости, размещались главные службы государственного управления – воеводская и съезжая избы, куда приезжали дьяки для различных государевых дел и земских расправ; таможенная и кабацкая, где головы и целовальники учитывали и собирали государевы налоги; схожая для судей, старост и жителей посада, решавших повседневные городские дела.
Стуча копытами по деревянной мостовой, меринок вез Феону на Съезжий двор мимо многочисленных торговых рядов, одно перечисление названий которых воспаляло воображение впечатлительных горожан. Хлебный, харчевой, рыбно-мясной, хмелевой и мыльный… Все знающие дьяки таможенной избы заявляли, что разных лавок, амбаров, лотков и палаток здесь двести сорок две штуки, и оспаривать это утверждение никто не собирался.
На съезжем дворе, в воеводской избе, заспанный сторож, зевая во весь рот и крестясь, нехотя сообщил, что Юрий Яковлевич Стромилов с приказными людьми разошлись по домам и до первого ночного часа[180] назад не вернутся. Пришлось Феоне направиться прямо на воеводский двор, благо был он рядом, на расстоянии двух сотен саженей от съезжего двора. Повалуша[181] воеводских хором с зеленой луковичной крышей хорошо видна была за куполами Никольской и Троицкой церквей.
