– Что так, князь, неужто вино заморское не понравилось? – спросил Стромилов удивленно.
– Сладкое, – виновато признался тот, – я в Италии к сухому вину пристрастился. Уж извини, Юрий Яковлевич, за неучтивость!
– Раньше бы сказал, я бы в Гостиный двор человека послал. Там повар – француз. У него этой кислятины для своих басурман всегда залейся! – пожал плечами воевода.
Феона обратил внимание, что при словах о Гостином дворе Марфа Петровна бросила на мужа злобный взгляд и, воткнув серебряную вилку в ногу вареного поросенка, лежащего на тарелке, залпом осушила четушку[191] крепкого вареного меда. Движение это не ускользнуло и от Стромилова, который осекся на полуслове и нахмурился. Отец Феона, воспользовавшись молчанием воеводы, вклинился в разговор:
– Скажи, Федор Михайлович, а глава Разбойного приказа, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский[192] кем тебе приходится?
– Бориска-то? – засмеялся тот. – Братом меньшим. А что, знаешь его?
– Встречал, – утвердительно кивнул Феона, – бедовая голова! Отчаянный удалец твой брат, Федор Михайлович! Удивительно, как вы не похожи друг на друга!
– Это правда! – охотно согласился князь. – Так уж, видимо, Господь решил. Кроме рождения, во всем остальном Борька всегда первый.
Оболенский вздохнул, налил себе густой, как мед, мальвазии, но вместо того, чтобы выпить, поставил чарку на стол.
– Борис с царем в родстве. Самого патриарха Филарета Никитича зять! А я за 30 лет службы трясцу[193], камчюг[194] да чечуй[195] заработал да на покой отъехал.
Отец Феона посмотрел на этого благополучного и богатого, пышущего здоровьем пятидесятилетнего мужчину, жалующегося на болезни, и не поверил ни единому слову. Уж больно очевидно было желание князя разжалобить собеседника. Впрочем, в таком поведении не было ничего странного и предосудительного. Все в природе человеческой. Ведь зависть к себе надо еще заработать, а сочувствие всегда дается даром. Князь Оболенский лишний раз доказал это.
– Ты, князь Федор, приди в монастырь, – предложил монах, – у нас лекари хорошие. Есть и резалники[196], и костоправы[197], и камнесечцы[198]. И чечуй твой усекут, и остальные болячки посмотрят!
– Это правда, князь, – вступил в разговор воевода, до тех пор с интересом слушавший беседу, – у меня в позапрошлом году жаба горляная[199] приключилась. Не чаял живым остаться. Думал Белая с косой пришла. Так монастырские отцы лекари в два счета меня на ноги поставили! Сходи к ним.
– Хорошо, на днях обязательно буду! – воодушевился князь. – Тем паче что и другой повод имеется.
Оболенский навис всем своим телом над столом, пытаясь из-за плеча Стромилова заглянуть Феоне прямо в глаза.
– Слышал, отче, – произнес он вкрадчиво, – после смерти отца Дасия игумен Илларий назначил тебя книжным хранителем, а должность старшего учителя пока свободной пребывает?
Феона удивленно приподнял бровь.
– Ты хорошо осведомлен о наших делах, Федор Михайлович, только не пойму, куда ты клонишь?
– Хочу я, отец Феона, дабы в праздности и безделии не пребывать, открыть свою школу, где учить детей латыни, греческому и другим наукам по примеру Киевской братской школы[200]. Разрешение от городских властей получено, есть рекомендация архиепископа Арсения Элассонского и все необходимые документы о прошедших испытаниях. Как думаешь, согласится игумен Илларий пустить мою школу под сень вашей обители?
Отец Феона крепко задумался, с новым интересом рассматривая своего собеседника.
– Неожиданно! – признался он князю. – А почему тебя интересует именно наша обитель? В Устюге, помимо нас, три монастыря, четыре собора и шестнадцать церквей!
Князь Федор откинулся со стола обратно на кресло и вяло улыбнулся.
– Всем известно, что в Устюге только школа Гледенского монастыря имеет положение школы второй ступени. Негоже мне, князю Рюриковичу в XXII колене, учить недорослей буквицам и чтению часослова. Мои школяры будут изучать теологию и философию, иностранные языки и медицину, астрономию и математику…
– Это все хорошо, Федор Михайлович, – прервал Оболенского отец Феона, – но ты говоришь о Киевской братской школе, которая суть рассадник униатства. Игумен Илларий твой выбор, князь, не одобрит. Наша школьная традиция древней латинской и ничем ее не хуже. Она от Византии корни свои ведет. – Он замолчал, но тут же снова заговорил, бросив веселый взгляд на покрасневшую Настю: – Зато теперь я знаю, кто смущал умы некоторых моих учеников!
Князь Оболенский, напротив, шутки не принял. Он насупился и стал походить на большого взъерошенного воробья.
– Ты не прав, отец Феона, – произнес он сухо, – так, как ты, при дворе царском уже не считают и предпочитают перенимать у Европы все самое лучшее. А брать там, поверь мне, отче, есть что! В том числе и давно ушедшую вперед систему образования.
