Однако, если «демократию» понимать как выборное самоуправление народа, то мы ее имели гораздо раньше Запада — в Московской Руси. Именно в эпоху наибольшей чистоты православной самодержавной идеологии выборные органы и местные самоуправления имели у нас наибольшее государственное значение. Только это была иная демократия: представители народа выбирались не по предлагаемым сверху партийным спискам, а выдвигались снизу вверх. В разные периоды русской истории существовали разнообразные демократические структуры от сельского схода и городского вече (ему был подотчетен князь, утверждавшийся вечевым собранием), до боярской Думы и всесословного Всероссийского Земского Собора, заменившего при Иоанне Грозном вечевые сходы и решавшего важнейшие государственные вопросы.
Главное же: такая демократия не вычисляла истину подсчетом голосов, а соборно служила единой для всех высшей Истине, стараясь понять и единогласно выразить волю Божию. Именно в этом состояла и роль Земского Собора в призвании Царя как всенародный способ торжества идеи Боговластия, а не народовластия. При этом Царь несет тяжелейшее бремя: он "не обладатель всех прав человеческого общества, а носитель всех обязанностей человеческого общества" по отношению к Богу и в этом должен быть "началом и образцом для всех своих подданных" (Зызыкин). В так называемом "русском деспотизме" (как его видел Запад) была заложена идея служения всего народа: крестьян — дворянину, дворян — царю, царя — Богу.
Отсюда понятно, почему и рядовой русский человек на первое место ставил не права и свободы, а обязанности. С точки зрения Православия они первичны: лишь из обязанностей человека перед Богом как высшей Истиной вытекают его права, — это отмечали такие разные мыслители, как Л.А. Тихомиров, с. Л. Франк и B.C. Соловьев; последний заметил, что сословие, имеющее наибольшие обязанности, "может этим только гордиться, ибо чувство долга и сознание обязанностей очищает и облагораживает, а претензия на права озлобляет и делает мелким и придирчивым". Именно высшие ценности Царства Божия заставляли русского человека ограничивать себя в желаниях земных благ, личных политических прав и власти — так он понимал настоящую духовную свободу, соизмеряя все с ценностями жизни вечной.
Вот почему в России не было «священной» частной собственности, а писаные правовые нормы (не столь детальные, как на Западе) применялись вместе с неписаным законом православной совести. Поэтому и понятие социальной справедливости на Западе означало соблюдение юридической законности в имущественно-потребительских интересах отдельного индивидуума, а на Руси — единую для всего народа обязанность служения. Именно в этой общей для всех цели служения и спасения в Царство Небесное, в отличие от западного индивидуализма, коренится и русский соборный коллективизм. Само государство в русском понимании обретало ценность только в служении Божию замыслу, в обуздании земного греха и сил зла (согласно словам апостолов Петра и Павла о назначении власти).
Тогда как важнейшим признаком западной «демократии» и «свободы» стало то, что сознание единой Истины было заменено равнодушием к ней, «плюрализмом» множества эгоистичных равноправных «истин», узакониваемых арифметическим большинством голосов. Назначение западного демократического государства — лишь охранять эту «свободу» (в том числе свободу уклонения от Истины и проповедования лжи) и служить "воле народа" независимо от ее правоты. Это имело три важных следствия, которые особенно очевидны в наше время.
На духовном уровне это стало свободным отказом от самого стремления к Истине и от четкого различения между добром и злом, что ведет к легализации все больших форм греха (а это главный вид личной несвободы человека). На уровне политическом, поскольку истину определяют подсчетом голосов, — правящие круги, имея в своих руках деньги и средства информации, получили неограниченную свободу влиять на выборы в пользу своих ставленников (в этом смысл партийной "демократии сверху" как свободы выбора без должного выбора). И в результате политический уровень стал влиять на духовный в виде обратной связи: правящие круги таких демократий стали поощрять «свободу» как духовную варваризацию своих народов, ибо так ими легче манипулировать.
Таким образом, к началу XX в. западные демократии уже представляли собой: юридически — "власть народа", фактически — власть денег, инструментом же осуществления власти стало потакание низменным инстинктам людей, что и усилило тенденцию к новому варварству и духовному рабству человечества в мировом масштабе. Чем демократичнее становился мир в западном понимании, тем несвободнее он был с христианской точки зрения, подпадая в рабство силам зла.
