На мой взгляд, авторы подобных трудов поголовно допускают одну и ту же ошибку: рассказывают свои истории с точки зрения стороннего наблюдателя. Спору нет, для добротной головоломки оно только на пользу, а вот для раскрытия характеров, для чисто человеческого интереса – уже нет. А по мне, в литературном искусстве, даже в столь низком его проявлении, как детективный жанр, интерес к человеку должен быть
Еще одна ошибка, которую я отмечал у писателей-детективщиков: они почти всегда начинают рассказ с обнаружения самого преступления. Вопиющая глупость. Преступление – следствие предшествующих обстоятельств. Почему бы вместо того, чтобы с натугой вытягивать эти обстоятельства из повествования, не показать марионеток в действии еще до совершения преступления, а не после? Так, на мой взгляд, было бы не только честнее по отношению к читателю, но и просто-напросто значительно улучшило бы любой роман.
Итак, я уже решил для себя, что когда-нибудь напишу детектив с точки зрения самого преступника: изображу его страхи и упования в ходе расследования – болезненную тревогу, с которой он следит, как преследователи вытаскивают на свет божий тот или иной факт, известный доселе лишь ему одному, и отчаянные попытки преступника вырваться из захлопывающегося капкана при помощи новых, фальшивых и снимающих с него подозрения улик. В подходящих руках такая книга может стать настоящим шедевром – и я не вижу причин, почему бы этим рукам не оказаться моими.
Такова была академическая теория, разработанная мной на досуге. И вот теперь у меня появилась мрачная возможность воплотить ее на практике. Ибо в этот самый момент я нахожусь под подозрением в человекоубийстве. Это я-то!
Кто-то (скорее всего Вольтер, которому, похоже, принадлежит большинство подобных цитат) однажды сказал: мол, последнее, что может позволить себе потерять человек – это голову. Свою голову я твердо намерен сохранить при себе.
Ввиду того, что я только что написал, мое последнее утверждение может показаться (если допустить, что мир когда-либо узрит мою рукопись) шуткой довольно мрачного толка. Однако она точно отражает нынешнее мое настроение. Ибо, как ни странно, я не слишком напуган, хотя, возможно, гляжу сейчас в лицо смерти, причем смерти в особенно ужасном ее обличье. Похоже, я храбрее, чем сам о себе полагал. (Как видит читатель, даже сейчас я не утратил способности к отстраненному и глубокому самоанализу.)
Я уже объяснил выше, что давно подумывал написать ровно такую воображаемую историю, какую нынче проживаю в ужасной действительности. Что ж, зачем мне чураться ее оттого лишь, что я стал жертвой повествования, а не его хозяином? История-то никуда не денется, и я ее запишу. Я твердо намерен с циничной отстраненностью хладнокровно и бесстрастно описать все обстоятельства, что привели к нынешнему моему затруднительному положению: ничего не пропуская (за одним-единственным исключением, обнародование которого может причинить боль другому человеку), ничего не преувеличивая и не преуменьшая. Словом, я готов не только приподняться над своей злосчастной ситуацией, но и воспользоваться ею, чтобы создать текст, который, если когда-либо выйдет в свет, послужит ценным вкладом в литературу, равно как и в реальную жизнь.
Не стану предлагать полиции ознакомиться с моей рукописью. Возможно, тщательное перечисление событий вместе с реконструкцией последних нескольких дней и способно помочь полицейским в их попытках разобраться, как именно Эрик Скотт-Дэвис встретил свою смерть, но я догадываюсь об их реакции, попробуй я к ним обратиться. Начисто лишенные воображения полицейские увидят в моем поступке попытку отвести от себя подозрения. Разве в состоянии они понять трепет художника, что понуждает меня взяться за перо? Нет, напротив, я предприму самые действенные меры, чтобы скрыть от них свой труд. Не в спальне, среди личных моих вещей и принадлежностей. Их, как мне прекрасно известно, уже переворошили неуклюжие пальцы какого-то сыщика в нелепых поисках «улик». У меня есть план получше.
И еще одно, последнее слово. Я не профессиональный литератор. Никогда прежде я не пытался передать какую-либо историю на бумаге. Я неопытен в искусстве тонких намеков и деликатных оттенков. Но один из моих жизненных принципов гласит: во всем, где нет чисто физических ограничений, любое дело, которое один человек сумел выполнить, и другой сумеет повторить. Не вижу причин, отчего бы я был способен к писательству хуже любого иного автора. Не льстя себе, скажу, что вряд ли мне не хватит на это занятие ума: во всяком случае, той толики, какая тут требуется.
