Итак, сказав несколько вступительных слов, чтобы читатель мог в полной мере оценить пикантные обстоятельства, в которых была написана эта «повесть», я, как выражаются профессиональные писатели, приступаю к изложению фактов.
Честно говоря, я даже слегка удивился, получив от миссис Хиллъярд письмо с приглашением погостить пару недель у них в Минтон-Дипс. Мы с Этель Хиллъярд старые друзья – собственно говоря, я знаю ее с детства, – однако я полагал, что ее муж обо мне не слишком высокого мнения. Я о нем – так точно. Довольно неотесанный малый, мне всегда казалось, он ее недостоин. И все же, с Джоном Хиллъярдом или без него, Минтон-Дипс – это Минтон-Дипс: самое очаровательное поместье Девоншира, а для тех, кто имеет глаза, Минтон-Дипс в июне поистине несравненен. Конечно, я ответил согласием.
Но если я удивился, получив приглашение, то удивление это ни в какое сравнение не идет с тем, как я был изумлен, узнав по прибытии туда через десять дней, кто приглашен одновременно со мной. Минтон-Дипс-Фарм расположен в девонширской глуши, в самом сердце графства, в добрых десяти милях от ближайшего городка, так что Хиллъярды редко устраивают у себя сборища. Однако на этот раз у них получился почти настоящий прием. Я думал, что буду единственным гостем, а обнаружил в поместье еще пятерых.
Когда я приехал, все сидели за чаем в маленькой гостиной с низким потолком и по какой-то неведомой мне причине сочли уместным встретить мое появление чередой протяжных завываний. Я, разумеется, улыбнулся, как улыбаешься выходке невоспитанного ребенка в присутствии его матери, но про себя не мог сдержать раздражения. Пропали, развеялись дымом мои мечты о долгих ленивых днях на солнечных крутых склонах Минтонской долины, о долгих спокойных часах с книжкой и портсигаром… Нет, этой компании требуется вечно чем-нибудь заниматься, и они не уймутся, пока не втянут и меня в свои затеи.
С упавшим сердцем я принял из рук хозяйки дома чашку чая и опустился в кресло, хоть и сумел сохранить на губах все ту же улыбку цивилизованной учтивости. Я горжусь тем, что способен при любых обстоятельствах таить свои чувства от толпы невеж. А здесь собралась именно что толпа невеж. Был тут Эрик Скотт-Дэвис, господин, которого я особенно недолюбливал: здоровенный, громогласный и самодовольный тип, никчемный прожигатель жизни и любитель поволочиться за чужими женами, щедро наделенный невыносимым итонским чувством собственного превосходства и кембриджской самоуверенностью (сам я учился сперва в Фернхесте, а потом в Оксфорде). Был тут и Джон Хиллъярд: бледно-песчаные волосы, широкое и красное невыразительное лицо. Типичный джентльмен от сохи, благоухающий навозом и премного этим гордящийся.
Затем там были Поль де Равель с женой: супружеская чета, к которой я особой приязни никогда не испытывал. Жена, правда, хотя бы радовала взор: высокая тонкая красотка с огненно-рыжими волосами и сонными зелеными глазами, обычно полуприкрытыми, но в моменты волнения способными метать зеленые всполохи. Сия англичанка какое-то время подвизалась на сцене, теперь же сценой для нее стало все вокруг, а актерствовала она в повседневной жизни. Невзрачный Поль де Равель женился на ней четыре года назад, еще в бытность ее актрисой, и, по слухам, до сих пор любил ее столь же страстно, как и тогда. Меня всегда забавляло, до чего он слеп к ее притворству, аффектации и позерству. Поль де Равель француз по рождению, но англичанин по воспитанию и образованию, и хотя по-английски говорит без акцента, француз в нем преобладает и во внешности, и по характеру. Лично я всегда французов не жаловал. Де Равель на полголовы ниже жены и ходит за ней по пятам, как дрессированный пудель. Странная штука – сексуальное притяжение. Как ни вспомню о Поле де Равеле, благодарю Небо, что сам-то я этой напасти избежал.
Заводилой по части завываний выступила Арморель Скотт-Дэвис, кузина Эрика, скорее даже почти сестра. Пренеприятнейшая молодая особа, абсолютное воплощение всего, что только не пишут газеты о современных девицах.
Из всех присутствующих, не считая Этель, я был по-настоящему рад увидеть только одну гостью – юную девушку по имени, как мне помнилось, Эльза Верити, очаровательную крошку с мягкими белокурыми локонами и застенчивыми голубыми глазками. Прошлой зимой я ненадолго пересекся с ней в Лондоне, тоже под крылышком у Этель. Насколько я понял, она вообще была протеже Этель; я вроде бы слышал, что она сирота, очень богата, и Этель волнуется, как бы бедняжка не попала в когти какому-нибудь охотнику за приданым. Я поправил пенсне и улыбнулся ей, а Эльза ответила мне милой смущенной улыбкой. Трудно придумать более чарующий контраст с противной Арморель, ее обкорнанными черными волосами и дурацкой манерой обезьянничать мужским костюмам!
