– Вам помочь? – Я замялся, сраженный нелепым чувством, что наверняка способен помочь очень многим, только вот понять бы, чем именно.
– Нет. – Внезапно она обратила ко мне залитое слезами лицо и заговорила с жаром, для которого иного эпитета, чем «свирепый», не подберешь: – Хотя да, сядьте и расскажите, как вы ненавидите Эрика. Вы ведь его ненавидите, правда? Интересно, так ли сильно, как я.
– Арморель! – запротестовал я, тем не менее уселся рядом с ней.
Она улыбнулась мне дрожащей улыбкой.
– Вы и правда славный малый, Пинки, – продолжала Арморель уже более спокойным голосом, смахивая с глаз слезы. – Под всей вашей чопорной накрахмаленностью скрывается чистое сердце. Большинство мужчин, увидев раскуксившуюся девушку, считают, знаете ли, что это прекрасный повод ее облапить.
– Смею надеяться, – отозвался я сдержанно, – что ни в коем случае не воспользовался бы женским смятением как оправданием столь недопустимых вольностей. Тем более я вовсе не питаю ни малейшего желания, как вы выразились, «облапить» какую-либо девушку.
Однако на ум мне невольно пришло, что в иных случаях (которые можно и не уточнять) подобный прикладной метод утешения был бы мне не столь и противен.
На счастье, Арморель не догадалась о моих недостойных мыслях.
– Ну да, я и не думаю, что питаете, – отвечала она. – Потому-то, должно быть, меня так и подмывает дать себе волю и всласть выплакаться у вас на плече. Вы как, вытерпите?
Странное предложение! Каких-нибудь двадцать четыре часа назад я без тени сомнения осудил бы нескромность распущенной девчонки. Теперь же стало ясно: все обстоит совсем не так. Разве недавние мои предрассветные размышления не подарили мне более глубокое понимание противоположного пола? Надеюсь, я начисто лишен глупой гордости, что запрещает мужчине признать свою неправоту, и вот я чистосердечно заявляю: по крайней мере толика былых моих представлений о женщинах была ошибочна. Например, та же Арморель нынче представлялась мне совсем в ином свете. Я привык считать ее развязной и дерзкой, пустоголовой кокеткой, а теперь начал понимать, что все эти ужимки являлись лишь проявлениями незрелого ума, сознающего свою незрелость, стыдящегося (пусть и без всякой необходимости) своей юности и отчаянно пытающегося казаться взрослым. Помада, румяна и сигареты – не признаки распущенности, а всего-навсего излишества простой и, возможно, не такой уж дурной души. А просьба, что прозвучала минуту назад, – не тщательно обдуманное кокетство, а лишь мольба о сочувствии.
Все эти соображения мгновенно пронеслись у меня в голове; однако же, хоть я и признавал их справедливость, ситуация оставалась несколько неловкой.
– Ну, если вам от этого и в самом деле станет легче, дитя мое, – произнес я в замешательстве, – буду рад… гм… служить вам, чем… ну…
Не успел я договорить сию неуклюжую фразу, как головка Арморель уткнулась мне в плечо, а слезы хлынули с новой силой.
– Это правда! – всхлипывала бедняжка. – Все, что сказала эта ужасная женщина – сплошная правда. Откуда, откуда она узнала? Ведь это же должно было остаться тайной. Эрик и в самом деле собирается продать Стаклей!
– Нет!
Ошеломленный, я даже забыл на миг, что, подобно герою романа девятнадцатого века, сжимаю в объятиях рыдающую деву. Вот уж и впрямь Паладин-в-Пенсне!
– Да-а! И от того, как она обо всем рассказала, мне еще хуже! Ох, Пинки, я… чувствую себя такой гадкой!
Несколько мгновений мы оба молчали, потрясенные до глубины души. Сказать правду, признания Арморель выбили меня из колеи. Мне всегда прискорбно – причем с такой силой, будто я тут лично заинтересован – слышать о том, как какое-нибудь прекрасное старинное имение уходит из рук семьи, владевшей им на протяжении многих веков. В нынешнем же случае… Стаклей, наследный особняк Скоттов-Дэвисов, являл собой величественный памятник эпохи Тюдоров (эпохи, к которой я питаю живейший интерес): один из прекраснейших образцов тюдоровской архитектуры в стране.
– И не только Стаклей, – уныло продолжала Арморель, – но и все, что к нему прилагается: обстановку, ту прелестную деревушку рядом, земли… и картины.
Выходит, слухи не лгали! Эрик Скотт-Дэвис, недостойный потомок гордого рода, намерен продать не только портреты предков, но и само родовое гнездо!
– Неужели его нельзя остановить? – пробормотал я. – Да как он только может?
– О, это для него ничего не значит. Меньше, чем ничего. Что в некотором роде еще хуже самого поступка. Он там вырос, они все росли там на протяжении сотен лет, и на стенах дома, где они жили, висят их портреты, – и все это для Эрика ничего не значит…
Признаться, я был удивлен, что для самой Арморель это значит так много. Наверное, недоумение отразилось у меня на лице: девушка внезапно отодвинулась и яростно выпалила:
