— Да, Анюта, и это самое ужасное! Я не хотела его останавливать. Словно это была не я, словно была не в себе. Мне чудилось, что он единственный, желанный на всем белом свете, — Даша помолчала и, нервно посмотрев на Аню, добавила: — Но сейчас, поутру, мне вовсе так не кажется. И я опорочена, — она судорожно сглотнула и в истерике вскрикнула: — Я вся в грязи, понимаешь?! Вся развратная, грязная, порочная!
— Барышня! Да что вы, не говорите так! — воскликнула удрученно горничная, схватив девушку за запястья, пытаясь успокоить ее.
— Да, да, именно так, Анюта. Еще вчера все можно было изменить, а теперь поздно! Так поздно. Я пропащая, совсем пропащая, за все это гореть мне аду… — закончила она траурным загробным голосом, и по ее щекам потекли горькие слезы боли и страдания.
— Вам-то за что же?! — выдохнула Аня и молниеносно обняла Дашу, прижав к себе, грозно произнесла: — Это он, ирод окаянный, во всем виноват! Только он распутник, не пожалел вас нисколечко! Ему одному и ответ на том свете держать. Вы, Дарья Сергеевна, успокойтесь, все забудется, пройдет.
Аня начала ласково гладить хозяйку по голове. Вдруг Даша как-то вся передернулась и глухо испуганным голосом всхлипнула:
— Теперь никто не женится на мне! И видно одна дорога мне — в монастырь.
— Ох, да что ж вы себя изводите, барышня? — промямлила Аня и, отстранив девушку от себя, посмотрела в ее влажные от слез синие глаза. — Говорите вы так наивно. Ведь не все под венец девицами идут.
— Как это?
— Да так. Вы думаете, все богатые девицы до свадьбы себя берегут? Дак нет же. Какое же вы еще дитя, — заявила Аня со знанием дела. — Я сама не раз слышала, как дворяночки сначала по любви на сеновале с любимыми первый раз балуются, а потом за стариков замуж выходят по воле родителей. До крови себе палец сильно порежут, да и измажут простыню. А муж-то старый или постылый, даже и не знает, что он не первый у них.
— Ужас какой.
— Пойдемте в комнату, барышня, а то совсем замерзнете, — заметила Аня, видя, как кожа девушки съежилась от холода. Горничная услужливо накинула на ее плечи мягкий шелковый пеньюар и добавила: — А приказчик-то наш здешний, Мирон Ильич, вообще в первую брачную ночь всех самых красивых невест к себе требует. Сам, значит, обихаживает девку да бабой делает, а уж потом ее суженому мужу возвращает.
— Аня, да что ты такое говоришь? — опешила Даша, которая уже залезла на кресло и, поджав ноги, несчастно смотрела на горничную, которая металась по спальне, прибирая вещи.
— То и говорю. Пару лет назад по весне случай был. Одна девка не пошла к нему по приказу. Дак Мирон Ильич так осерчал, что велел всыпать ей двадцать плетей, да и ее жениху сорок. Мамка той девицы побежала жаловаться барину нашему покойному, а тот лишь плечами пожал, да и прогнал ее с глаз долой. А Мирон Ильич как узнал про то, что жаловались на него хозяину, вмиг еще сильнее разгневался и после наказания спровадил мужа девицы в армию, солдатом, чтоб его на войне пришибло. А девицу ту себе в любовницы после взял, да все грозил, что, ежели сама ходить к нему не будет, то до смерти забьет на конюшне.
— Аня, да как же так можно? С живыми людьми-то? — пролепетала Даша, смотря дикими глазами на Анюту.
— Можно, барышня, мы ж крепостные, подневольные. Что велено, то и делаем, а если супротив идем, то и бьют как скотину.
— А эта девица теперь как?
— Да как, смирилась. А через пару месяцев приказчик остыл к ней и отстал. Ребеночка, правда, она понесла от связи той, сыночка, — произнесла Аня, заправляя кровать. — Да вы, барышня, знаете ее. Это Фёкла-солдатка, что в мастерской работает.
— Это с которой Илья Григорьевич… — догадалась Даша.
— Ну с ней.
— А как же муж-то ее на войне, все еще жив?
— А кто ж знает? Ему двадцать пять лет служить, если только калекой не вернется, тогда меньше.
— Оказывается, эта Фёкла горемычная душа, — с жалостью сказала Даша. — Знаешь, мне отчего-то жаль ее. Ты бы, Аня, спросила, может, нужно ей чего? Может, мальчику ее что надобно? Я с Ильей Григорьевичем поговорю.
— Да что она несчастная-то? — подняла удивленно брови Аня. — Теперь-то ее жизнь совсем наладилась. Она сама мне на днях сказывала, что любит она барина нашего, и когда он зовет ее к себе, то рада-радешенька. А он за то ей еще и деньжищ кучу дает. Она все складывает да приговаривает, что сынку это ее, на вольную копит.
— И все равно это все как-то дико, — признала Даша и вдруг встрепенулась, устремив внимательный взор на Аню, которая уже складывала платья Даши в шкафу, спросила: — А Мирон Ильич все так же девиц неволит?
— Ну да, — пожала плечами Аня, чуть обернувшись. — Правда, нынче не так часто балует. Старый уже стал, силы те.
— Непременно поговорю на днях с тетушкой, — заметила твердо Даша. — И попрошу ее, чтобы она пригрозила ему, чтобы больше не трогал девиц.
— Не поможет, барышня. Марья Ивановна не будет вмешиваться.
— Тогда с Ильей Григорьевичем поговорю.
— Попробуйте, барышня, но мне кажется, после сегодняшнего вы Илью Григорьевича долго видеть не захотите.
— Ты права, Анюта, мочи нет смотреть на него.
