Пировали до ночи. Уставшая, но довольная Ингигерда покинула гостей, ушла в женскую комнату, села на кровать, рассеянно улыбаясь, стянула с рук серебряные обручья, снимала с шеи обереги и амулеты.
Конечно же, Хоган был в восторге от её подарка и в знак благодарности даже подержал руки сестры в своих больших сильных ладонях. Эти руки сшили и вышили эту рубашку, а в ответ Хоган надел на запястье сестры широкий серебряный браслет.
Вот он. Ингигерда подержала его на пальцах, тяжёлый и красивый. Отложила в сторону.
Старая Бюрн уже спала, и Ингигерда не стала её будить, сама убрала все украшения в деревянный ящичек, сама расстелила постель. Но, прежде чем лечь, она решила сходить на двор, а по пути зашла на кухню и выбрала кость для овчарки.
Она нашла собаку и Арна у конюшни, Арн сидел на чурке, завернувшись в плащ, и смотрел в сторону дома, откуда шумели чужие нетрезвые голоса. Овчарка лежала у его ног, вскинулась на шаги Ингигерды, в темноте навострила уши, но, узнав её, начала ластиться и забила хвостом о землю.
Пока собака возилась с костью, Ингигерда присела на корточки и заглянула в лицо молодого человека. Бюрн побрила его, помыла, подрезала волосы, теперь он приобрёл человеческий вид.
– Арн? – негромко позвала Ингигерда и чуть отпрянула удивлённо, потому что поняла, что он услышал её, он медленно перевёл на неё глаза и вопросительно приподнял брови. – Ты слышишь меня? Арн… Слышишь?
Он долго разглядывал её лицо, а потом, словно потеряв интерес, отвернулся к дому. Ингигерда поднялась уходить. От того открытия, что она сделала, волнение охватило душу. Он не безумен! Он слышал её! Слышал!
Из дома кто-то вышел, двое мужчин. Они о чём-то разговаривали. А потом один отправился прямо к конюшне, и Ингигерда отступила в тень, прячась за угол здания. Оттуда она не видела ничего, но ясно слышала, как зарычала, а потом заскулила Скальди, отпнутая ногой. А затем – глухие мягкие удары, как будто кого-то били кулаками. Ингигерда нахмурилась, стискивая зубы, хотелось броситься вперёд, остановить это, не дать бить его, больного, но не посмела. Она узнала вдруг голос брата Хогана:
– Сволочь… Я бы убил тебя за то, что ты отцу сделал… – хрипло говорил, сквозь зубы, а потом тут же ушёл.
Выглянув из-за угла, Ингигерда видела его спину. Ну, и конечно, у дверей в дом – она сейчас явно узнала в свете подвешенной у входа лампы – маячил Асольв. Кто бы лучше всех рассказал брату о коварном торговце солью?
Проходя мимо, Ингигерда глянула на Арна. Он стирал краем плаща кровь с разбитых губ, на неё даже не посмотрел.
В эту ночь, несмотря на усталость, Ингигерда долго не могла заснуть. Всё перебирала в уме и в памяти всё-всё, что случилось за этот долгий день. Слушала, как шумят за стеной гости, как укладываются они спать.
Что будет ещё? Что будет дальше?
* * *
Гости пробыли в усадьбе хлебосольного Инвальдра хёвдинга несколько дней, потом засобирались в дорогу, их ждали дома, а тревожные утра осени напоминали об этом с новой силой – каждый новый день.
Аймунд конунг одарил хёвдинга щедрыми подарками, сказал пару скупых слов об отваге его старшего сына, похвалил красоту дочери, нашёл слова и для любопытного младшего Висмунда. Долго стоял на борту быстрой дрекки, молчаливым взглядом полуприщуренных тёмно-синих глаз провожал гостеприимные берега Соснового холма.
А с пристани провожали его и другие корабли жители усадьбы и сам хёвдинг. Говорят, много лет назад конунг Аймунд и Инвальдр ходили в общие походы. Это было давно, а сам хёвдинг хвастать о подвигах своей молодости не любил, даже за праздничным столом.
Жизнь в усадьбе вошла в прежнюю колею, всё угомонилось. Хоган, поделив добытое в этом походе по справедливости, распустил свою дружину до весны. Вся семья хёвдинга была теперь в сборе. Постепенно, день за днём всё ближе, подступала зима.
В один из тёплых дней Ингигерда вместе с другими девушками ходила на болото за поздней клюквой, провалилась и промочила ноги. Несмотря на все старания матери, всё же приболела, начался жар и кашель. Госпожа Гейрид не отходила от дочери, сама поила приготовленными своими руками отварами.
За эти несколько дней болезни Ингигерда о многом успела передумать, и в первую очередь, конечно же, об Арне. Ведь он точно так же болел, пережил жар и беспамятство, правда, возле него не было его матери, как у постели Ингигерды. Но эта общая, почти одинаковая болезнь, словно вдруг позволила понять его, сблизила её с ним. И как только Ингигерда почувствовала себя лучше, она захотела увидеть Арна. Увидеть во что бы то ни стало.
Она поднялась и вышла в пиршественный зал, услышав в нём голоса и шум присутствующих домочадцев. С утра, по словам матери, шёл мелкий дождь, поэтому все были в доме.
Ингигерда остановилась на пороге из женской комнаты, прихватив у горла тёплый шерстяной плащ, укутавший её до самых пят. Замерла, широко распахнув синие глаза.
Здесь были все. Все, даже Арн!
