От того, что увидела Ингигерда, дыхание её замерло, а, чтобы не упасть, она прислонилась плечом к косяку дверного проёма, так и стояла, позади – женская комната, впереди – общий зал, полный людей и голосов.
Асольв – большой, тяжёлый, совсем здоровый! – держал Арна, просунув одну руку ему под локти, а второй рукой удерживал через шею, так, чтобы вздёрнуть голову повыше. Асольв никогда не отличался излишней мягкостью, и рядом с ним Арн казался ещё меньше, ещё болезненнее.
Рядом, заложив большие пальцы обеих рук за пояс, стоял Хоган, смотрел в лицо Арна исподлобья, и видно было, с какой силой стиснуты его зубы. Напротив, на лавке, сидел отец, Инвальдр хёвдинг. Направо и налево от него все остальные – жена, младший сын, старшие и младшие дружинники, рабы и рабыни.
Ингигерда прислушалась к разговору.
– …Никакой он не безумец. Он притворяется. – Асольв чуть-чуть придвинул предплечье правой руки к груди, и Арн ещё выше вздёрнул подбородок, хрипло захватив воздух зубами. – Он играет, как те нищие, что на праздниках воплощаются то в медведя, то в коня, то в птицу… Чтобы ему верили.
– Его надо просто хорошо придавить, и он сам всё расскажет. – Хоган сделал шаг ближе к Асольву, и пальцы его рук, оставив пояс, стиснулись в кулаки. – Дать ему хорошенько, чтоб повеселел.
– Конечно! – Асольв встряхнул Арна и ещё сильнее придавил, отчего тот передёрнул плечами, крутнул головой, пытаясь вырваться. – Я тоже так думаю. Он много скрывает и знает, что все хотят это знать, поэтому и прикидывается безумцем, чтобы не было вопросов. Если он на них ответит, он расстанется с жизнью. Он не дурак, поэтому и не хочет, чтоб его спрашивали. Я бы тоже так же поступил на его месте.
– Можно я это сделаю? – Хоган метнул короткий взгляд в сторону отца, но не стал дожидаться его разрешения. – С большой радостью… – Мягко, так, словно играясь, ткнул тяжёлым кулаком под рёбра обездвиженного Арна.
А Ингигерда на своём месте чуть не упала от жалости к больному, оттого, что происходит на её глазах.
– Х-х! – выдохнул Арн после удара под дых и насколько имел возможность уронил голову и согнулся всем телом вперёд.
Но Асольв, приложив усилия, снова вернул его к себе, лишь голова Арна так и лежала на груди. О том, что Арн ещё переживает боль, говорили его стиснутые кулаки.
Хоган запустил пятерню в светлые волосы Арна и вскинул голову его вверх, чуть нахмурился, всматриваясь в серые глаза. В них он не видел ни злости, ни ненависти, одно какое-то пустое безразличие, как в морозном безветренном небе.
– Либо он хорошо притворяется, как скальды сочиняют, либо, в самом деле, безумен… – Хоган разжал пальцы и отступил назад.
Отвернувшись и подняв голову, наконец-то, заметил огромные глаза сестры, что следили за ним от самых дверей другой комнаты.
– Ингигерда? – Пошёл к ней. Но девушка словно бы и не видела его, смотрела поверх плеча туда, за спину, таким же взглядом, не замечающим ничего. – Ингигерда?
Хоган распахнул руки, принимая сестру к себе на грудь, закрывая собой весь дверной проём.
– Милая, ты что? Зачем ты поднялась? Что ты делаешь здесь? – Приобнял, утопая пальцами в мягком плаще, а через него чувствовал, как дрожит девичье тело, охваченное болезнью. – Пошли, я помогу тебе. Тебе нельзя быть здесь…
Рядом уже была госпожа Гейрид, охала и причитала, но Хоган сам вернул сестру в женскую комнату, уложил безвольную в кровать, стал укутывать мягкими шкурами.
Мать уже держала в руках чашку с каким-то горячим отваром. Ингигерда не сопротивлялась брату, но вдруг заговорила срывающимся голосом:
– Хоган, прошу тебя, не позволяй им… не давай им обижать Арна…
При звуках чужого имени Хоган и мать его переглянулись. Гейрид шепнула, нахмуриваясь:
– Арн? – С тревогой глянула в лицо дочери.
– Не надо делать ему больно, он и так болеет… Прошу, Хоган, не разрешай им… – Но госпожа закрыла рот дочери чашкой, заставила пить.
Хоган видел смятение в лице матери, неловкость в движениях, какими она поправляет у лица Ингигерды тёплые рысьи шкуры, да и сам так и вышел нахмуренным в общий зал.
За это время Асольв разбил чужаку лицо, и тот сидел на полу, спиной к стене, смотрел куда-то в пол, мимо всех. Хоган остановился и посмотрел в лицо его, прошептал:
– Арн… – потом позвал чуть громче: – Арн?
Но тот никак не отозвался, будто и не слышал, только окровавленные губы подрагивали беззвучно, да на скуле наливался синяк.
«Ненормальный. В самом деле, безумец…» – подумал Хоган и поднял глаза.
Все, кто в этот момент были в пиршественном зале, шумели, что-то обсуждая между собой, только Инвальдр хёвдинг молчал, слушая спокойно. Глянул на сына из-под густых бровей и вдруг выставил руку, разом заставляя всех замолчать.
