– Неважно. Твоя мать носит код нашей гениальности, как и моя.
– Наши матери? Серьезно? Ты считаешь, они счастливы от своей гениальности?
– Они оказались слабыми. Но не ты. И не я.
– Кира, не слушай ее! – велела бабушка. – Алла, закрой рот, пока кляп не запихнула!
– Бабуль, у нее есть пыльца, которая вернет Косте память. Пусть отдаст! А потом ты взорвешь все, что хочешь!
– Торги, – аплодировала Алла кончиками пальцев. – Цена мизерная. Скидка для родни, так уж и быть. Моя свобода в обмен на пыльцу. И ты снова со своим журавлем. Прости, – скуксилась она, глядя на брата, – я всегда болела за тебя.
– Не соглашайся, Кира! – встал Максим на сторону моей бабушки, заработав от нее кивок похвалы. – Она обманет. Вызывай полицию, дурку или армию.
– Пфф, – дунула алыми губами его сестра себе на спадающие со лба пряди, – ты думаешь, такая мелочь, как полиция, меня остановит? Знал бы ты, сколько раз старый усатый следователь просил моей помощи. Пара сделок – и меня вдобавок наградят.
Алла резюмировала итог сделки:
– Тебе пыльцу для Кости, Кирочка. А мне свободу, и, – задумалась она, – я прихвачу с собой свои юбки, сотканные из крапивы. Ты не поверишь, какой это был труд – вышить их.
– Юбки?! – ударил Максим о полки, на которых тарахтели управляющие оранжереей ноутбуки. – Развяжи меня, Кира, я покажу ей уравнение кровной мести!
Я обернулась к бабушке:
– Прости, я должна вернуть Костю. У него горячие руки.
– Горячие, – вздохнула бабушка, взводя курок, – горячими будут выпущенные мной пули, – ткнула она дулом в бок Аллы. – Живо! Кира, забери, что тебе нужно. Только быстро.
Максим впился в меня взглядом, может быть, он что-то говорил. До меня доносилось «не верь», «она врет», «не развязывай ей руки» – я не хотела вслушиваться, не хотела слышать то, чего не хотела знать.
– Кирочка, тебе понравилось в Оймяконе? – спросила Алла, пока мы шли с ней вдоль этажерок с миллионом ящиков, бутылочек, порошков, контейнеров, коробок.
– Сойдет.
– Вот и хорошо, родная. Вот и хорошо, – остановилась она возле ряда с прибитым номером «двести двадцать два». – Он тут, – взяла она в руки пузырек размером с пробник духов. – Дунешь пыльцой ему в лицо, и он все вспомнит.
– Ты уже делала это раньше? Ты стирала кому-то память?
Но ответ уже был на моих губах и в ее улыбке.
– Мне, – ответила я. – В день, когда умерли сестры. Ты стерла мне воспоминания. Зачем, – шептала я, – Алка… зачем?
Она обернулась на Максима, помахала ему кончиками пальцев из-за невозможности распахнуть руки, обернутые стяжками, и ответила:
– Потому что ты должна была быть здесь, – вытянула руки Алла, ожидая, что я разрежу стяжки. – Не думая, что я злой гений, Кирочка.
– Разве ты не злая?
– Quod erat demonstrandum! – продекламировала она. – Что и требовалось доказать! Я злая. Тут без вопросов. Но я сомневаюсь про гения, – блеснули ее глаза среди облака вспорхнувших светлячков, – как истинная ученая, я должна сомневаться во всем, что знаю. И ты тоже.
Сунув пузырек с пыльцой в карман, я разбила одну из пустых бутылок, поднимая стекло:
– Что еще за заклинание?
– Латынь, Кирочка.
– Гравировка… – дошло до меня, – аббревиатура QED на кольцах.
– Доказательство, Кирочка, – это то, к чему стремится мой разум.
В ее взгляде мелькнула тень сомнения, которую я не могла не заметить.
– Но ты доказала еще не все, что хотела, – разрезала я стяжки на ее запястьях. – И ты знаешь это.
– Потому что… ты знаешь больше, – сделала она логичный и неприятный для нее вывод.
В одно мгновение Алла развернулась, оказавшись возле бабушки, и плеснула ей в лицо из ближайшей колбы. Тело бабушки затряслось в судорогах даже раньше, чем она упала на металлический пол.
– Ба! – перевернула я ее, проверяя пульс на шее.
Алла подняла упавшее ружье и метко выстрелила, пробивая сразу две желтых трубы.
– Ух ты. Не думала, что у меня с первого раза получится. Наверное, гены! – улыбнулась она кончавшейся бабушке.
– Алла! Доченька моя! – услышали мы голоса пролетом ниже, когда в оранжерею вбежали Воронцовы-старшие.
– Женя… – закатила глаза Алла, понимая, кто их вызвал сюда.
Владислава Сергеевна вытянула к дочери руки, как к уносящейся от нее дикой птичьей стае.
– Умоляю, убери ружье!
– Дочь, – хрипел Воронцов-старший, – я все решу. Я отдам тебе империю. Ты будешь управлять сама, как пожелаешь. Не трогай никого. Спускайся, мы же любим тебя.
– Благодарю, что присоединились, – передернула Алла затвор. – Без вас будет даже удобней. Но вы не бойтесь, вы умрете быстро.
Спихнув меня, когда я прыгнула ей на спину, мешая прицелиться в родителей, она ударила прикладом мне в бок. Я кидала в нее всеми подряд порошками и банками, пока она не обернулась:
– Еще раз швырнешь, и я забуду, что люблю тебя больше всех в этой семье. Рухнешь, – кивнула она через перила, – и никакая пудра не спасет. Только посмертный макияж патологоанатома.
И она обернулась еще раз. И смотрела так, словно была уверена на сто процентов, что скоро я с ним встречусь.
– Скоро ты с ним встретишься, – подтвердила она мою догадку, – гарантирую, Кирочка. Встретишься. И начнешь бояться смотреться в зеркала.
