«Эх ты, — снова с презрением сказал я себе, — там такое… такое… а ты… Эгоист! Барахольщик!»
Мы уже миновали дот и выехали на «глеканку». Машины шли быстро, полным ходом. Я даже не успел себя доругать как следует — уже позади и «глеканка». Вот уже полевая дорога, скоро село. И снова мне показалось, будто я иду в настоящий бой, врываюсь в захваченное врагом родное село. Такое меня охватило боевое рвение, что от нетерпения я даже подпрыгивать начал. Машины с ходу влетели в село и, не останавливаясь, свернули прямо на улицу Гагарина.
В свете фар я еще издали увидел людей, которые возились возле плота, и трактор буксующий в переулке, и телеги, на которые потерпевшие грузили свое мокрое имущество. Все было так, как будто я никуда не ездил. Я мимоходом даже удивился — неужели так мало времени прошло. А мне показалось — целая вечность.
«Бобик» полковника подъехал к людям и остановился. Остановились и мы. Полковник и офицеры вылезли из машины. Старший лейтенант Пайчадзе тоже соскочил на землю и подбежал к ним. Вдруг возле них возникли и председатель Иван Иванович Шапка, и секретарь сельсовета Халабуда, и директор школы Николай Павлович, и зоотехник Иван Свиридович — короче, все наша сельское начальство. Они окружили офицеров и все вместе возбужденно заговорили, размахивая руками. Слов не было слышно, потому что в машинах гудели не заглушенные моторы.
А я весь напрягся, съежился и замер. Я думал об одном — лишь бы меня не высадили сейчас из машины, лишь бы разрешили остаться. «Ну, пожалуйста, ну, что вам — жалко, ну, забудьте про меня, ну оставьте, пожалуйста, ну…» — причитал я про себя. И боялся поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом со старшим лейтенантом, или с водителем, или с солдатами (их было всего пятеро на машине). Вцепившись в мокрый холодный поручень, я напряженно смотрел вперед, на полковника, окруженного людьми. И ждал, чувствуя почему-то, что главное зависит от него. Он уже что-то уверенно говорил офицерам, показывая рукой то в одну, то в другую сторону, — очевидно, ставил задачу.
Вот люди расступились — офицеры бросились к машинам.
Пайчадзе вскочил на бронетранспортер и приказал водителю.
— В конец улицы, да, к крайней хате!
Я поднял глаза на Пайчадзе и похолодел — встретился с ним взглядом. Он смотрел прямо на меня. Я опустил глаза. Сейчас он скажет: «Слезай» — и все. Просить, уговаривать, убеждать в такой момент просто невозможно. Не до того.
Но вместо «Слезай!» Пайчадзе сказал: «Давай!» — И не мне, а водителю.
Водитель крутанул руль, объезжая «бобик» и машина двинулась прямо к воде.
— Только сиди и не рыпайся! — Услышал я над собой голос Пайчадзе.
Я вздохнул и с благодарностью посмотрел на него. Но он на меня уже не смотрел. Он смотрел вперед. Шофер включил верхнюю фару-прожектор, и она прорезала темноту далеко вперед. Куда только хватал глаз — везде была вода. Волны уже бились о борта бронетранспортера. Он все глубже погружался в воду. Водитель перевел какой-то рычаг, на корме у машины закипела, пошла бурунами вода, и вдруг я почувствовал, что мы уже не едем, а плывем: нас плавно покачивало, земли под колесами уже не было. Заборы и плетни по сторонам скрылись под водой, и трудно было поверить, что мы плывем по улице.
Странно было видеть хаты, залитые водой по самые окна. Они напоминали необычную флотилию белых кораблей, плывущую не среди камышей, а среди каких-то удивительных кустов, обильно усеянных желтыми, белыми, красными плодами (так необычно выглядели кроны фруктовых деревьев в полузатопленных садах).
Урожай на фрукты в этом году выдался богатый, и вокруг сейчас был настоящий компот, волны качались и перемешивали плывущие по воде яблоки и груши. Повсюду на крышах хат и сараев толпились люди. Крыши были заставлены различным домашним скарбом. Удивительно выглядели на крыше самые обычные вещи, такие как швейная машинка, велосипед или зеркало. А вода несла какие-то обломки, доски, разный хлам — горшки, корзины, ведра…
Увидев нас, люди начали махать нам с крыш руками, подзывая к себе.
Но старший лейтенант Пайчадзе закричал:
— Не волнуйтесь, скоро вас снимут! Скоро вас снимут, да! Не волнуйтесь!
Конечно, мы не могли останавливаться здесь. Мы направлялись к крайней хате, туда, где самая большая вода, где хуже всего.
Вдруг, не доезжая двух домов до крайней хаты, мы услышали отчаянное женское:
— Ой, спасите! Ой, скорей! Малец в хате на печи. Ой, утопнет! Спасите!
Это была изба Пашков, где жил тот самый гнусавый третьеклассник Петя Пашко, что открывал занавес во время «Ревизора», и на котором так бесславно провалились я — Бобчинский и Павлуша — Добчинский.
Мать Пети Пашко была не обычная мать. Она была мать-героиня. У нее было одиннадцать детей. Четверо уже взрослых, а остальные — мелюзга. И вся эта мелюзга сидела сейчас на крыше вокруг матери, как птенцы в гнезде.
