И именно у него был лучший в селе фотоаппарат «Киев» — с телескопическим объективом и такой чувствительностью, что сам Фарадеич, наш сельский Едисон, говорил, будто тем аппаратом можно снимать даже под землей. Бардадым увлекался фотографией, его снимки часто печатали в нашей районной газете. Фотоаппаратом своим он очень гордился и, конечно, мог за него запросто повыдергивать руки и ноги. Но если уж фотографировать призрак, то только Бардадымовым аппаратом. А насчет риска… Что ж, это даже хорошо. Уже сама кража аппарата у Бардодыма была делом великим, достойным вниманию широкой общественности. А мне же надо, надо доказать этому изменнику Павлуше, кого он, Иуда, променял на какую-то курицу ощипанную. Чтобы он плакал горючими слезами, мучился и каялся. А я в его сторону и не посмотрю. Пусть кается! Пусть! Чтобы знал, как предавать друзей. Пусть поплачет! Ради этого можно и рискнуть.
— Но, наверное, уже на следующей неделе придется, — с надеждой сказал Антончик. — Сегодня же пятница, мы не успеем и украсть, и все остальное. А?
— Сегодня, — твердо сказал я. — Вот прямо сейчас и пойдем.
— Да чего так спешить? Это же такая операция. Надо все обдумать, рассчитать.
— Что там рассчитывать? Пойти украсть, и все. Пошли!
Я просто так сказал, не задумываясь. А получилось, как будто заранее все знал, как в воду глядел. Антончику даже на шухере стоять не пришлось. Окно было открыто, на стене у окна висел аппарат, и в хате и возле нее никого не было. Протягивай руку и бери. Я так и сделал, и мы с Антончик огородами бросились к реке.
— Вот здорово! Вот, ей-богу! Вот, честное слово! — Захлебывался Антончик. — Никто бы из ребят не решился, а мы… Да что ребята, никто бы во всем селе. Никто бы вообще в мире… А мы… У Бардодыма! Скажи! Вот ведь… Правда? Вот!..
Антончика распирало от гордости. Тут возле реки мы неожиданно увидели Павлушу. Он сидел на берегу, держал на колене продолговатую дощечку и что-то рисовал на ней кистью.
Увидев его, Антончик посмотрел на меня и оскалился:
— Гы! Художник!
Он знал, что мы поссорились, и хотел сделать мне приятное — старался изо всех сил: кричал, кривлялся и пританцовывал. Антончик сам дружил раньше с Павлушей, но после того как он бросил Павлушу в тяжелой ситуации на баштане, когда мы играли в фараона, то перестал с ним дружить. И теперь Антончик мстительно издевался над Павлушей. Это было некрасиво, неблагородно, и мне не следовало бы поддерживать его. Но я поддержал. И тоже злорадно захохотал. Я, может, и не стал бы хохотать, если бы не эта дощечка. Я сразу увидел, что это такое. Это была крышка от посылки. На оборотной ее стороне черным карандашом был написан адрес:
У меня сердце екнуло, как я это увидел. Ну — все! Эх ты! На Гребенючкиной дощечке рисуешь! На семейной, так сказать, дощечке. От посылки, которую им прислала какая-нибудь тетя Мотя. Скоро ты ее юбку носить будешь! Так на же тебе, получай:
— Га-га-га-га-га!
Он посмотрел на меня долгим печальным взглядом, и столько в том взгляде было упрека и горечи, что мне даже…
И ничего мне не «даже»! Можешь себе смотреть сколько влезет! И можешь себе рисовать на Гребенючкиных дощечках сколько хочешь. Можешь вообще… Но скоро ты узнаешь…
Я крепче прижал под рубашкой Бардадымов «Киев». Скоро…
— Ты здесь, краски переводишь, а мы… — Начал Антончик.
— Цыц! — Раздраженно перебил я его. — Пойдем скорее.
— Да-да, приготовиться же надо. Такая операция! — Многозначительно, заговорщицки подмигнул Антончик, и не мне, а Павлуше. Вот трепло! А впрочем, пусть посвербит у Иуды. Он же любопытный страх, я его знаю.
С каменным лицом я прошел мимо, даже не посмотрев на его дощечку, хотя мне очень хотелось взглянуть что он там намалевал. Однако на секундочку я скосил глаза и успел заметить, что он рисовал куст на фоне речки. Нашел что рисовать! Хотя бы вербу нарисовал, с которой мы в реку прыгали. Историческая верба. Я на ней рекорд поставил — с самой верхушки в воду прыгнул. Никто еще этот рекорд не побил. А тут — куст… Хотя… Может, под этим кустом Гребенючка сидела. Его Дульсинея! Ну и гори ты вместе с ней!
Я был возбужден, и в моем сердце еще не было страха перед тем, что будет мне за кражу. Этот страх появился лишь тогда, когда, забравшись в кусты, мы с Антончиком начали рассматривать аппарат. Это была машина будь здоров! Я хоть и мало смыслю в фотоаппаратах, понял это с первого взгляда. Антончик разбирался в фотоаппаратах немного лучше меня. У него была ученическая «Смена», он делал ею паршивенькие снимки и считал себя большим специалистом. Он забрал у меня аппарат, и начал крутить его во все стороны будто меня и не было здесь, восторженно бубня себе под нос:
— Классный аппарат… Автоматическая экспозиция… Оптика… Ах, какая оптика! Затвор очень удобный. Такой плавный спуск!
