И вот недалеко от виллы Стожевских несчастную девушку «случайно» встречает пан Казимеж Войцек. Разумеется, он в фаэтоне не один. С ним его «мать», роскошно одетая пани с добрым лицом, которую девушка до этого встречала в доме своих бывших хозяев.
О, пани с добрым лицом возмущена поведением Ядвиги Стожевской! Как можно выгнать такую честную, хорошую девушку! Пани с добрым лицом заверят «своего сына», что ноги её больше не будет у Стожевских!
Затем изгнаннице предлагается (о, это совсем не так важно, что у Вероники, Марты, Зоси или там Анели — нет при себе паспорта) поехать в Варшаву, Краков, но за последнее время чаще всего в Белосток. Девушке тут же пишется адрес и рекомендательная записка в один «весьма богатый, порядочный дом».
Нет, нет, зачем так благодарить? Разве не долг каждого католика помогать своему ближнему?..
Так обманутые жертвы, юные, чистые девушки, запутывались в расставленных сетях работорговцев двадцатого века, содержащих публичные дома под безобидными вывесками «казино» или «пансион».
Но как случилось, что Ядвига Стожевская, в жилах которой течёт кровь старинной шляхетской фамилии (чьи предки садились за один стол с королями!), как теперь часто напоминала она мужу, вдруг породнилась с бывшим торговцем старых поношенных вещей, впрочем, очень скоро ставшим владельцем одного из крупнейших комиссионных магазинов, а затем содержателем «пансионов» и «казино»?
После смерти жены кутила и развратник полковник Лисевич отдал свою единственную восьмилетнюю дочь Ядзю на воспитание тёте — сестре покойной жены, которая жила в Кракове.
Детство и юность Ядзи ничем не отличались от жизни всех богатых панночек, убеждённых, что весь мир создан для их удовольствия. И именно тогда, когда Ядвига Лисевич во всём блеске юности и красоты, окружённая (увы, как ей тогда казалось!) толпой влюблённых в неё до безумия богатых женихов, привередливо выбирала себе будущего мужа, стало известно, что полковник Лисевич просадил в карты всё, даже приданое дочери, и пустил себе пулю в лоб.
Вполне естественно, перед Ядвигой Лисевич сразу захлопнулись двери всех знатных домов, куда её так настоятельно прежде приглашали. «Влюблённые женихи», случайно встречаясь с панной Ядвигой на улице или в кондитерской, делали вид, что не замечают былую «принцессу балов». Но хуже всего было то, что некоторые подруги при её появлении в костёле демонстративно отворачивались, давая ясно понять, кто «она» и кто «они».
Ядвига покорно, без слёз выслушала тётку, решившую вместе с ксёндзом её судьбу: Ядвига должна навсегда укрыться от мирской суеты за высокими стёпами монастыря и молиться за спасение души её грешного отца.
Ядвига кротко опустила глаза и ушла в свою комнату.
А на другое утро, под предлогом пойти в костёл помолиться, Ядвига достала из копилки всё своё скромное сбережение, а заодно захватила драгоценную брошь — единственную память о покойной матери — и ушла, чтобы больше никогда не переступить порог тёткиного дома.
Вскоре Ядвига уже сидела в поезде, увозившем её в незнакомый, чужой Львов. Там она надеялась поступить хотя бы хористкой в городской театр, не рискуя встретиться с кем-нибудь из знакомых. Да и тёте никогда не придёт в голову искать её на сцене театра.
У Ядвиги был небольшой, но довольно приятный голос, вызывавший столько восторженных похвал на балах.
Во Львов беглянка приехала в дождливое, прохладное осеннее утро.
Прежде всего надо было найти какого-нибудь ростовщика, чтобы заложить брошь, а ещё лучше — продать.
На улице Легионов дождь загнал Ядвигу в роскошный комиссионный магазин, где она сразу уловила на себе восхищённый взгляд незнакомого пожилого человека с траурной повязкой на рукаве. Это и был пая Стожевский.
Знаток и ценитель драгоценностей, он поразился не столько редкостной агатовой брошью, сделанной в виде ананаса с лучащейся на его бугристой поверхности алмазной россыпью, сколько ослепительной красотой самой обладательницы этой броши.
Грациозная, черноглазая смуглянка, с чуть вздёрнутым надменным носиком и по-детски припухлым маленьким ртом, точно сошла с картины художника Буше.
— Панна непременно желает продать эту брошь?
— Да.
— И панне не жаль этой редкостной вещи?
— О, конечно, жаль.
— Тогда… зачем же продавать?
— Я пришла не на исповедь к вам, проше пана, — с гонором проговорила Ядвига. — Сколько пан может заплатить за эту брошь?
«Ей нужны деньги и она отлает эту вещь за любую цену, — смекнул Стожевский. — Но почему она пришла одна? И вообще, кто она?»
Стожевский с отеческим участием спросил:
— Сколько панне нужно денег?
— Оцените сами, это алмазы…
— Мм-да-а, но теперь наступили такие времена, что в моде скорее фальшивые алмазы.
— Моя мать не носила фальшивых…
— Бог мой, я нисколько не хотел вас обидеть, — поспешил заверить пан Стожевский. — Поверьте, если бы алмазы оказались даже имитацией, я купил бы у вас эту вещь… потому что панне нужны деньги. Не так ли?
— Благодарю вас, — удивлённо прошептала Ядвига.
— Осмелюсь спросить, панна приехала…
— Из Варшавы, — солгала Ядвига.
