— Это ж какой сволочью нужно быть, чтобы пугать животное, — сказал Август сквозь зубы.
— Зачем он это сделал? И кто это, вы не заметили?
— Не заметил, — он мотнул головой. — Видать, рассчитывал, что конь меня сбросит и я сломаю шею. Ну, попадись он мне…
Август говорил почти спокойно, только на щеке его подрагивала жилка, да набухли вены на лбу. Он был в ярости, и я не завидовала тому, кто учинил такую подлость.
Мы были недалеко от моего дома. Полковник проводил меня до двери.
— Я закончу дела через час-два, — предупредил он меня. — Наведаюсь в магистратуру, разберу пару дел этих… местных идиотов, а потом заберу тебя. Или ты останешься дома?
— Нет, заберите меня, — ответила я, поколебавшись. — Вернусь в Морунген.
Я была огорчена. Недавний эпизод выбил меня из колеи. Кажется, неприязнь ольденбуржцев к наместнику достигла новых высот. И она была взаимной: в голосе полковника слышалась глухая злоба, когда он говорил о своих земляках.
Я вошла в дом и несколько минут стояла в прихожей неподвижно. На меня обрушились знакомые и забытые запахи, цвета, звуки: шелест клетчатых занавесок, тепло нагретых солнцем досок под ногами, аромат какао из кухни и, конечно, тиканье многочисленных часов.
Как же я соскучилась по этой музыке! Я шла по комнатам и без труда угадывала голоса старых друзей. Вот это тиканье, тонкое, захлебывающееся, идет от часов в виде канарейки в клетке. Вот так, солидно, с прищелкиванием, стучат корабельные часы. Так, а это что?
Я подошла к стене, чтобы изучить нового обитателя дома, и присвистнула от удивления. Не было сомнений, что этот механизм изготовил отец. Собрал сам, от первого до последнего винтика.
У часов была одна-единственная стрелка и шесть циферблатов. На самом большом, неподвижном, пять делений. Вместо цифр — столы, накрытые к завтраку, полднику, обеду, вечернему чаю и ужину. В картинках прорезаны окошечки, за ними прячутся подвижные диски с изображением разных яств.
Ага, понятно! Диски вращаются на одно отделение каждые сутки. Значит, на обеденном столе окорок сменяется отбивными, назавтра отбивные сменяются тушеной рыбой, рыба — сосисками в кляре и так далее. Часы избавляют хозяйку от раздумий, что приготовить.
Мне стало смешно. Отец соединил в одном изобретении две своих страсти: любовь к механизмам и любовь к еде. Пожалуй, такие часы пользовались бы в столице популярностью! Вкусно покушать там любят и механические изыски ценят.
Послышались шаги, из мастерской вышел отец: в голубой блузе, рабочем фартуке, нарукавниках, на глаз надвинута лупа на ремне.
Увидев меня, он застыл от удивления.
— Привет, папа, — сказала я смущенно.
— Что-то случилось? — спросил он дрогнувшим голосом. — Фон Морунген тебя выгнал? Ты попала в беду?
— Нет-нет! Все хорошо. Просто приехала проведать. Вечером вернусь в замок.
Отец вздохнул, снял лупу, нарукавники, бросил на кресло.
— В замке, говорят, сейчас весело, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Гости, праздник. Что там делаешь ты? Почему фон Морунген не отпускает тебя?
— Мне нужно там быть. У нас договор до конца года, — я ушла от ответа, потому что сама толком не знала, зачем остаюсь в замке.
— Тебе там плохо, Майя, — сказал он. — Я же вижу. Я знаю свою дочь. Что-то неладно.
— Все ладно, но мне нужен твой совет. Марта дома? Она подаст нам чай? За чаем расскажу, в чем дело.
Пока Марта хлопотала, отец сидел развалясь в кресле, сцепив руки в замок на животе. Он внимательно смотрел на меня из-под полуприкрытых век и как будто что-то прикидывал.
— Ну, и о чем ты хотела поговорить со мной? — спросил он угрюмо, когда мы остались одни.
— Во-первых, расскажи, как обстоят дела между тобой, Лео Цингером и княжеской казной. Этот дом еще наш? Или Лео разрешил тебе жить в нем из жалости?
Отец уловил упрек, нахохлился и сверкнул глазами. Но я уже не была прежней покорной Майей. Его недовольство меня не смутило. Он криво усмехнулся, отвел взгляд, достал из рукава платок и стыдливо вытер губы.
— Будто не знаешь, чей это теперь дом! — ответил он с напускным раздражением. — Фон Морунген выкупил закладную у Цингера. И прочие мои штрафы покрыл. Хочешь упрекнуть, что я тебя не поблагодарил за эту милость?
Я изумилась.
— Хочешь сказать, этот дом теперь принадлежит Августу? То есть, барону фон Морунгену? Он мне ничего не сказал!
Отец смутился и почесал в затылке.
— Хм… он просил не болтать об этом в Ольденбурге. Что, правда, не знала?
— Нет!
— Он сказал, что придержит закладные, пока я не соберу средства. Или до тех пор, пока ты не уедешь из замка и дом потребуется тебе самой.
Я молчала, ошеломленная.
— Майя, какие у тебя с ним отношения? — спросил отец грубовато. — Скажи прямо. Я твой отец и имею право знать. Говорят, он скоро женится на какой-то знатной особе. Тогда ты вернешься домой?
Я со стуком поставила кружку на стол.
— Я его друг. И я смотрю за его механизмом. Пусть в это сложно поверить, но это так.
— Вот именно. Поверить сложно, — отец недобро прищурил глаза.
— Барон фон Морунген — порядочный человек, и не давал мне повода… беспокоиться о его поведении, — сказала я почти искренне.
