У него была и еще одна причина уехать. Ему нужно было поймать того самого человека, о котором он говорил родителям. Того, который обманул его. Который разрушил семью, из-за чего в итоге умерли родители, а он остался с маленькой дочкой на руках. Который разрушил всю его жизнь. О, что бы он с ним сделал, с этим гадом, поймай только!..
Так и начались наши скитания. Стоило только отцу – моему бывшему брату – получить какие-то зацепки, что-то услышать об этом человеке, как мы срывались с места, мчась по его следу. Но все было тщетно. Отец начал думать, что этот человек скрылся за границей. Конечно, у него же достаточно денег, чтобы спокойно отсиживаться на одном из островов в южной части Тихого океана, греться в тропическом воздухе, в окружении женщин с темной кожей и длинными ресницами; он и не вспоминает о несчастном, которого растоптал…
Эта мысль не была плодом умозаключений. Она явилась результатом обыкновенной усталости и отчаяния от тщетных поисков, от необходимости как-то выживать день за днем. Если решить, что цели своими усилиями ну никак нельзя добиться, то начинает казаться, что задумка была нереальной с самого начала. И это утешает, пусть и немного.
Поэтому и то, что тогда мы остановились в Мукхо, произошло не из-за этого человека, а попросту из-за наших жизненных обстоятельств. Для маленькой девочки, которой я тогда была, эти три года были самым счастливым временем, проведенным с отцом. Хорошо было бы, поженись он с тетушкой – тогда нам не пришлось бы больше мотаться по всей стране, тогда мы жили бы в доме на холме, и я каждый день плавала бы в волнах моря с друзьями, с которыми не нужно было вновь расставаться. Это было все, о чем я тогда мечтала…
Даже сейчас, много лет спустя, спроси у меня о самом счастливом времени в жизни, я без колебаний назову Мукхо. И тихо вздохну. Как хорошо было бы, останься мы там…
Но это было невозможно. Не только отец гонялся за тем человеком – за отцом тоже гонялись. И когда в Мукхо на наш след напали в очередной раз, отец схватил меня и сбежал под покровом тьмы. На этот раз мы скрылись в месте далеко-далеко от моря – на окраине города Вонджу. Там он устроился работать на птицефабрику. Поставил на себе крест и потерял всякую волю к жизни. Бежал от реальности, каждый день довольствуясь чем бог пошлет, перебиваясь непостоянными заработками. Алкоголик-неудачник – вот кем он стал.
Пэ Чхильгу, работавший с отцом на птицефабрике, был немного умственно отсталым. Он был тощим, так что лопатки торчали, а его лицо выглядело желтушным. Постоянно хихикал, обнажая свои гнилые зубы, и ругал отца за лень. Тот, не привыкший работать руками, подчинялся даже дурачку Чхильгу, изображавшему из себя главного и раздававшему указания, когда начальника не было рядом.
– Э-э-й, я сказал тебе убирать куриное дерьмо, а ты чего тут разлегся, а? Кого пытаешься обмануть? – Пэ Чхильгу пнул отца, дремавшего в углу птичника среди сложенных мешков с кормом.
– Нет, нет, нет, я не такой человек…
Отец быстро замахал руками, не открывая глаз, словно пытаясь отмахнуться от кого-то во сне. Каждый раз ему снился один и тот же кошмар. Повсюду газеты, а в них статьи с убийственными характеристиками: неудачник – наследник бизнеса, неблагодарный сын, принесший внебрачную дочь, о которой сам же и забыл, отброс, спустивший все деньги на азартные игры, да еще и употребляет… Газеты налетали на него со всех сторон, раня его своими острыми краями. Заслоняя от них лицо во сне, он извивался на полу птичника.
– А какой ты человек? – Чхильгу разбудил отца, потряся его за плечи. – Давай вставай, убирай помет и складывай яйца в коробки. Думаешь, тебе заплатят за безделье? Хочешь, я скажу начальнику и он тебе зарплату урежет?
Отец поднялся и принялся за работу. Курицы, запертые в маленьком и вонючем помещении птичника, истошно верещали. Чхильгу разбил только что снесенное яйцо и вылил его содержимое себе в рот, залив соджу. Отец же молча убирал лопатой куриной помет и раскладывал только снесенные, еще теплые яйца по коробкам.
От отца сильно несло спиртом. По дороге домой он на уже нетвердых ногах сворачивал в лавку, покупал бутылку соджу и шел с ней домой по глинистой дороге. Несколько лет – по одному и тому же маршруту. Дочь уже пошла во второй класс старшей школы, а его ежедневный ритуал оставался неизменным…
Как-то раз я снова увидела, как на меня показывают пальцем, перешептываясь, две старушки на завалинке перед лавкой.
– Это, что ли, его дочь?
И я узнала, что отец купил соджу в долг.
– Ага, его дочь, – Хан Донсика, который работает на птицефабрике в окрестностях Донгу… Говорят, раньше был страшным богатеем. А дочери приходится терпеть все это из-за его пьянства…
