Я просто не хотела, чтобы в моей жизни было что-то – или кто-то – из прошлого. Судя по сообщениям Джинука, после моего побега бандиты несколько раз врывалась в дом, переворачивали там всё вверх дном, и даже ему досталось от них. Мне было его жаль, но что я могла поделать… Последний раз он выходил на связь, когда собрался на Филиппины. Вроде в путешествие. Точно не помню.
Дами уехала учиться в США, закончив третий курс. Это была обычная практика для детей из обеспеченных семей. Она старалась особо не хвастаться мне своей жизнью там – ибо наверняка думала, что мне пришлось уйти из вуза, потому что не было денег на оплату обучения.
Я считала, что и дальше буду так жить – тихо и без происшествий. Но все пошло не по плану, когда я увидела кровь Ким Хёнсу на побережье острова Коджедо…
Завтрак всегда подавался ровно в семь утра. Чон Гымхи ставила будильник на полшестого, но просыпалась еще до его звонка. Заводила она его на всякий случай, потому что привыкла быть в жизни готовой ко всему. Мало ли проспит – тогда и готовка завтрака затормозится…
Выйдя из спальни, она окинула взглядом гостиную и кухню, освещенную лучами только-только взошедшего солнца. Открыв окно, услышала щебет птиц. Нет, не щебет – тревожный плач; по крайней мере, так показалось Гымхи – ей было неизвестно, какой смысл видели в нем сами птицы. Может, то, что нам кажется свободой – пара крыльев и возможность свободно парить над землей, – для самой птицы есть жестокая ловушка, и она жалобно кричит, ища спасения… Ночь отступала, и воздух становился прозрачен, как стекло.
– Доброе утро! – поздоровались с ней две горничные, когда Гымхи зашла на кухню, пройдя сквозь длинный коридор. Если она встала в полшестого, то они, должно быть, встали в пять. Горничные уже раздвинули тяжелые шторы и теперь готовили завтрак.
– И вам доброго утра, – улыбнулась им Гымхи. Ее голос звучал преувеличенно звонко, словно она пыталась прогнать последние остатки сна. – Скажите, все готово? – Она всегда обращалась к работникам на «вы», как и все в этой семье.
– Да.
Завязав фартук, Гымхи встала перед разделочным столом. Горничная поднесла ей большую миску с вьюнами – рыбами, похожими чем-то на угрей.
– Если позволите, мы сами… – Смутившись, горничная не закончила фразу.
– Да я бы с удовольствием, но что поделать – больно уж любит глава семьи мою стряпню…
Гымхи сыпанула в миску горсть соли. Вьюны зашевелились. Хороши – жирные и длинные… При попытке схватить их за хвост они со страшной силой выворачиваются и ускользают из рук. Но под воздействием соли с них сходит слизь. Гымхи вытерла ее с рыб тыквенным листом. Молодая горничная, наблюдавшая эту сцену, не выдержала и отвернулась. Гымхи рассмеялась.
– Что, неприятно это видеть? Как они, живые существа, корчатся от боли? Небось думаете про себя: «Как вообще это можно есть?» А сами-то не едите из них суп чуотан?
– Есть-то ем, но там они в перетертом виде… – возразила горничная.
– Да, в последнее время все так и едят… Но в перетертом виде весь вкус теряется. Если есть целиком, пережевывая куски, очень вкусно!
Горничная кивнула – впрочем, это было не согласие со словами Гымхи, а скорее формальная вежливость в адрес хозяйки.
– Скажу по секрету, я тоже не люблю чуотан, – сказала Гымхи полушепотом. – Но что делать, наш глава семьи так его любит!
Она взглядом указала на большую кастрюлю, стоявшую на плите, и горничная, уловившая этот взгляд, открыла крышку – под ней уже бурлил бульон с разными приправами и соевой пастой. Туда они засыпали еще живых вьюнов и кусок тофу.
Гымхи ждала, когда суп снова закипит. Наконец на поверхности кастрюли образовалась пена. Вьюны, яростно извиваясь, заползали на плавающий на поверхности тофу как на последний оплот, где они могли спастись от кипятка, не быть сваренными заживо. Они слились с тофу в одну массу, словно в симбиозе.
Гымхи вдруг почувствовала, что сопереживает этим существам, так отчаянно борющимся за свою жизнь; да и сама она не такая же ли? Уже прошло три года с тех пор, как она появилась в этом доме, но все еще не могла избавиться от чувства, что осталась тут чужой. На словах-то да, теперь она хозяйка дома, но пришла сюда на все готовое, так что в общем-то является чужеродным объектом.
Даже после того, как Гымхи стала хозяйкой, многое осталось без изменений. Она не стала менять заведенные прежней хозяйкой распорядки и обустроенный ею интерьер – просто приспособилась ко всему этому. Старалась всем видом показать, что наследует установленную систему, отдавая дань уважения. Она хорошо знала, что высокомерие, с которым избавляются от всех устоев и вещей, напоминающих о прежних хозяевах, – это удел тех, кому нечего терять.
