Когда разносился громкий звук от удара ногой по входной двери, Чон Гымхи с матерью тушили свет и забирались с головой под одеяло, сжимались в комок, стараясь стать как можно незаметнее, чтобы не попасть под удар отца. Они молились, чтобы сегодня он не бил их и уснул спокойно.
Удары отца чаще всего приходились по матери, минуя дочь. Для него она была гирей, ношей, пригвоздившей его к этому месту, – и еще после этого смела ходить с высоко поднятой головой, как ни в чем не бывало! На теле матери всегда были синяки.
Когда Гымхи было примерно тринадцать лет, однажды на рассвете она проснулась от странных шуршащих звуков – они раздавались со стороны матери. Отец, вдоволь избив ее и дочь, спокойно дрых без задних ног. В руках матери была сберегательная книжка и несколько банкнот. Почувствовав на себе взгляд дочери, мать обернулась.
– Иди, – сказала Гымхи, еле шевеля губами под светом бледной луны. Мать сдерживала всхлипы, закрыв рот рукой.
– Иди же!
Чон Гымхи жестом торопила мать. Если мать сбежит, возможно, отец не убьет единственного оставшегося члена своей семьи.
– Ну же, скорей…
Она обеими руками подтолкнула мать. Мать всхлипывала. Гымхи медленно, чтобы не издавать лишних звуков, открыла дверь. Мать надела старые ботинки и шагнула за дверь.
Гымхи осталась сидеть на полу, беззвучно плача. Она искренне желала своей матери лучшей жизни. Хотела, чтобы она встретила хорошего мужчину и хотя бы раз почувствовала простое счастье. А затем решила, что и сама сбежит через некоторое время.
Мать вернулась. Она вернулась, даже не успев выйти за пределы поселка. Крепко обняла дочь и зарыдала. Гымхи тоже, плача, обняла мать. Они были скованы друг с другом цепями без возможности сбежать куда-либо.
Им было некуда деваться. В один день их тела разрушались страданиями изнутри, а в следующий – побоями снаружи. Эти дни, которые уже невозможно было терпеть, все шли и шли друг за другом своим чередом – они перестали считать их. Просто плыли по течению времени в ожидании чего-то страшного, готового вот-вот разразиться, – и, ожидая этого страшного, ничего не предпринимали.
Однажды отец вернулся домой с черными пятнами сажи на шее и перекошенным лицом. В маленькой темной кухне на грязном земляном полу мать готовила суп с бобовой пастой. Посмей она не подать отцу суп прямо в момент прихода, причем именно горячим, он свирепел и избивал ее. Когда суп настолько густел, что приставал ко дну котелка, мать добавляла воды и снова варила.
Отец утер грязным рукавом слюну со рта и засунул ложку с супом в рот – и тут же бросил ложку.
– Ты целый день бездельничаешь дома – и даже не можешь сварить своему мужу, работающему в поте лица, нормальный суп? У тебя что, глаз нет? Все выгорело, вон аж дно черное… Смотришь на меня сверху вниз; что, недостойная у мужа работа, целыми днями уголек рубает? А раз всю жизнь рубаю, так можно меня и дома углем пичкать?
Говоря это, отец расходился все больше и в конце концов в гневе опрокинул стол с едой. Пнул мать в бок и начал ее жестоко избивать.
Гымхи забилась в чулан. Она сжала карандаш с такой силой, что тот готов был сломаться. Сегодня с учебой опять не сложилось… Она закрыла глаза и заткнула уши, понимая, что сейчас ничего не может с этим поделать. Стоит ей вмешаться – отец еще больше рассвирепеет, и ей тоже достанется. И она, и мать это прекрасно понимали.
Мать не издавала ни звука. В узкой комнате раздавались только удары кулаков отца. То, что жена никак не реагировала на его удары, заводило его еще сильнее, и он бил ее с еще большей жестокостью.
Но вдруг послышался вскрик – его пьяное тело опрокинулось на пол: мать, собрав все остатки сил, смогла его оттолкнуть.
Гымхи выбежала из чулана. Мать посмотрела на нее глазами, полными слез, а потом бросилась из дома. Босиком.
Была зима; зимняя ночь в шахтерском поселке в горных долинах Канвондо холоднее, чем где-либо еще. Ледяной ветер пронизывал до костей, и вся земля, казалось, дрожала под его порывами. Тело будто постоянно натыкалось на стену холода и отчаяния – и это была единственная реальность, которая существовала для женщины в тот момент; осознание этого сжимало железными тисками сердце.
Мать побежала в сторону железной дороги – единственного пути, ведущего из этого гиблого места. Она больше ни о чем не думала. Приближался поезд, оглушая ее. Мать бросилась навстречу этому звуку.
Гымхи была уверена, что она побродит-побродит, да и вернется домой, когда отец уснет. Подняла стол и прибрала беспорядок, учиненный отцом, вытирая слезы. В этот момент ей вспомнился последний взгляд матери; в сердце защемило. Взгляд этот будто говорил, что все ее беды происходят с ней только потому, что она существует. Пока она жива, сотни, тысячи раз будет избита, все так же будет рыдать от отчаяния, и камень, застрявший в груди, будет с каждым днем становиться все больше и тверже; в конце концов и слезы станут камнями. Ее жизнь оказалась тупиком, клеткой, из которой не сбежать…
Гымхи выскочила из дома. Снег падал крупными хлопьями, кружась в ночной тьме и застилая глаза.
