– Пожалуйста, не надо… Это было последним напутствием моих покойных родителей. Они завещали мне уважать других, чтобы и меня уважали… – Ее голос задрожал. – Оставаться… добрым человеком…
Тут она не выдержала и разрыдалась. Кан Юджин еле сдержала рвущийся наружу смешок.
– Так что, ты хочешь, чтобы я привязал тебя вместо нее?
– Нет, не хочу, но…
Взгляд коменданта приковал ее к месту. Она представила себе, как, привязанная к столбу, будет терпеть это унижение. Сколько времени прошло? Десять секунд? Тридцать? Наконец под прицелом тяжелого взгляда она медленно направилась к столбу, как человек, идущий на эшафот. Плюнула. И, плача, развернулась и зашагала прочь. Весь ее мир был разрушен навсегда… Тогда никто не догадывался, что в будущем именно эта ученица всегда будет одной из первых вызывающихся участвовать в такого рода публичных наказаниях. С ожесточенным выражением лица топтать и плевать в других – и все ради собственного выживания.
– Твоя очередь. – Комендант равнодушно посмотрел на Кан Юджин, которая с нескрываемым презрением взглянула в ответ. Их взгляды словно столкнулись в схватке; из их глаз, казалось, сыпались искры. Впрочем, заранее было ясно, кто победит в этом безмолвном противостоянии.
– Ну на хер! – кинула она в лицо коменданту и плюнула Елисее в лицо.
Та самая Юджин, которая так жалела Елисею, приговаривая, что надо очень сильно отчаяться, чтобы пойти на убийство отца, плюнула ей в лицо…
Теперь остался только один человек – Хан Соджон. Комендант подошел к ней вплотную, но она не отступила под его напором, направив все силы на то, чтобы унять дрожь в ногах. Их взгляды встретились. Сама того не заметив, Соджон начала молиться про себя. Опустила глаза, чтобы он не прочитал в них беспокойство, тревогу, страх и ужас. Комендант стоял молча, не двигаясь.
Наконец Хан Соджон заговорила. Она пыталась подавить все эмоции и придать голосу спокойный тон, отчего он казался ниже:
– Привязывайте.
Наконец-то она смогла это произнести. Закрыла глаза. Уж лучше пусть в нее плюют, чем ей придется самой такое сотворить. Сделала ли она это ради Елисеи? Конечно же нет – ради спасения собственной души. Как отметил кто-то из известных психологов, самая опасная ошибка – это выплескивать тень, живущую в сердце, на окружающих.
Инстинкт насилия, покрытый тенью, бесконечная одержимость выживанием. Хан Соджон не хотела быть поглощенной этими чувствами и, будучи в их плену, оправдывать себя тем, что Елисея действительно оступилась и должна быть наказана, и что сама-то она только выполняет предписание и в этом нет ее вины. Она ясно понимала, что так не должно быть.
Комендант молчал. Хан Соджон, как будто не имея другого выбора, с трудом открыла глаза – его фигура по-прежнему молча возвышалась над ней. Он взглянул на нее сверху вниз.
– Привязать? – Его тон был словно у офисного работника, уточняющего распоряжение.
– Да. – Хан Соджон снова закрыла глаза.
Наказание Елисеи завершилось. Ремень развязали, и два охранника унесли ее в комнату в бессознательном состоянии.
Стоило Елисее выпить воды, как ее тут же стошнило. Несколько ночей подряд она не могла заснуть. С пустым взглядом смотрела на стену, а затем начинала биться об нее головой. Когда из соседней комнаты доносились возгласы возмущения, она останавливалась и начинала грызть ногти.
Хан Соджон не привязали к столбу. Вместо этого в качестве наказания за то, что она позволила себе выступить против порядков Академии, ее заперли в карцере. Там не было окон, и в него не проникал свет. Установили срок наказания – пять дней. Это не было личным решением коменданта, вымещавшего на ней свой гнев, – нет, он одинаково равнодушно относился ко всем ученикам. Таковы были правила Академии.
Карцер был местом, где оказалось негде пристроиться. Из-за отсутствия света было непонятно, какое сейчас время суток, – все застилала тьма. Там не было никаких звуков, кроме звука тишины – звука отсутствия звуков.
Соджон повалилась на холодный пол и кое-как улеглась. Ее тело изогнулось, словно поломанная игрушка. Тьма сжимала ее со всех сторон. Соджон прижала колени к животу, пытаясь сжаться в комок и стать как можно более незаметной. От осознания того, что сейчас это ее единственная реальность, резко кололо в груди. Хотелось есть. Она давно не чувствовала себя так одиноко.
День за днем ей казалось, что кожа отслаивается от тела. Разные тревоги, как лезвия ножей, подступали и кололи ее со всех сторон. Теперь она отстанет от остальных. Все другие ученики в это время учатся и движутся вперед. А она в темнице. Она ведь уже и штрафных баллов нахватала – может, в итоге выйдет из гонки… Тогда что – снова к прошлой жизни? Что делать, если она вылетит?.. Нет дороги в прошлую жизнь. В голове четко рисовалась картина, как она падает в пропасть.
