– Да, ты ведь и сам не предполагал, что окажешься здесь, верно? Как и я… Когда ты здесь, тебя словно нет, а когда нет – ты словно незримо присутствуешь где-то рядом. Так я ощущаю себя.
Ли Джинук промолчал.
– Время неподвластно никому. Когда дни на исходе, время становится главной ценностью.
– Чего вы хотите добиться? – спросил Ли Джинук.
– Хочу доказать, что я существовала, и запечатлеть свою жизнь в вечности, – ответила Чон Ихва. – Всю свою жизнь я посвятила Академии. Ты ведь знаешь, насколько это выдающееся место. Но даже несмотря на то, что я создала нечто столь грандиозное, я всю жизнь провела в тени, скрываясь под землей. Когда я умру, кто это оценит? Я педагог – и хочу, чтобы меня запомнили как великого учителя. А чтобы этого добиться, нужно основать достойный университет.
Она внезапно замолчала, будто задумавшись о чем-то важном. Слышалось лишь постукивание пальцев по подлокотнику дивана.
Хан Соджон вновь стало интересно. Всю жизнь прожила словно в тени? Хочет, чтобы ее уважали как педагога? Что за человек эта Чон Ихва? Почему она посвятила всю свою жизнь Академии? Соджон хотелось узнать ее историю так же сильно, как и услышать ответ Ли Джинука.
…Когда-то жизнь Чон Ихва была разрушена в одно мгновение. В тот день все изменилось. В день, когда сильные мира сего растоптали ее, когда все, что она знала и любила, рухнуло. В день, когда в конце зимы повеяло весной. Когда малюсенькие лепестки, не больше ноготков младенца, неизвестно откуда взявшиеся, кружились в воздухе, осыпая все вокруг. В день, когда у нее отобрали новорожденного ребенка, еще покрытого ее кровью, и выгнали из дома. Когда она, не успев даже привести себя в порядок, стояла на коленях с окровавленными ногами, моля о пощаде, словно побитая собака. Именно в тот день.
Ей даже не дали увидеться с отцом ребенка. Она умоляла холодно смотревших на нее стариков – тех самых людей, которые, как она думала, станут ее свекрами, ее новой семьей.
– Пожалуйста, отдайте мне ребенка… Я навсегда исчезну из вашей жизни, буду тише воды ниже травы, – умоляла она. Кровь текла по ее ногам, капая на пол.
– Как ты смеешь? Жила распутно, принесла ребенка в подоле, и еще смеешь о чем-то просить? – прозвучал холодный ответ.
Чон Ихва дрожала всем телом, умоляя о прощении. Затем она схватилась за штанину старика и повисла на ней. В ответ он наклонился и отвесил ей пощечину.
– Это я виноват, что приютил такую никчемную, как ты, – цыкнул он.
Чон Ихва, отлетевшая от удара, дотронулась до своей покрасневшей щеки, вся дрожа. Старик бросил конверт с деньгами ей в лицо.
– Иди отсюда – и только попробуй снова показаться нам на глаза!
То было время, когда такое обращение не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Женщина, мол, сама виновата – вызывающе вела себя перед мужчинами, соблазняла их, а потом приползала с ребенком на руках… Так что нечего было рыдать, когда ребенка отнимали, а ее саму выгоняли с позором. Старики захлопнули перед ней дверь и ушли.
Чон Ихва лежала на полу и плакала. Она ничего не могла сделать, кроме как плакать. Ее плач вырывался из глубины души, а слезы лились из глаз, словно огонь вырывался наружу. Жилы на шее вздулись от натуги.
Сколько бы она ни плакала, легче ей не становилось, ее горе никуда не исчезало. Слезы не могли обратить время вспять. Они лишь были доказательством печальной безысходности. Но, несмотря на это, ее плач, казалось, никогда не закончится. Он был безграничен, как океан, питаемый водами из глубин ее существа.
У нее отобрали все. И она решила, что должна стать сильнее.
Поступив в Академию, Ихва, будто за ней гнались демоны, с изможденным лицом, впавшими глазами вкладывала все свои силы в каждое занятие. Ее взгляд был холодным, как светящиеся в темноте неоновые глаза хищника, словно ее дух блуждал где-то еще. Она не могла ни на секунду закрыть глаза, даже ночью – стоило ей это сделать, как все застилала непрерывно вытекающая кровь. Не в силах вынести отчаяние и не выражая его стонами, она выдирала себе волосы, так что на коже головы оставались ссадины, била себя в грудь, пока та не посинела. Она искала врага, чтобы вонзить в него свой холодный нож, полный ненависти.
С каждым днем это все больше становилось ее жизнью, ее реальностью. Остался только один инстинкт. Чон Ихва была как локомотив, потерявший пункт назначения. Со временем она сама перестала понимать, к чему так страстно и жадно стремится. Решимость, отчаяние, нехватка, голод, боль, молитвы, жажда… Все это переплелось в ее сознании и поглотило Чон Ихва. Она рычала от одиночества; в тот момент она была готова отдать свою жизнь тому, кто просто обнимет ее. Если бы… Если б в тот момент кто-то протянул ей руку, искренне посочувствовал, не изменилась бы ее жизнь?
…Очнувшись и придя в себя, Чон Ихва наконец издала тихий смешок.
– В последнее время все чаще думаю о прошлом…
Ли Джинук по-прежнему молчал.
