Иван Федорович томился в Боровицкой башне уже шестой месяц. Оберегал князя угрюмый, неразговорчивый монах в схимном одеянии, который казался таким же невозмутимым, как убогая темница. Один раз в день чернец являлся с миской в руках и, поставив ее перед Овчиной, немедленно удалялся.
Однако на Федорин день монах выглядел словоохотливым и, положив вместо черствого хлеба сдобный калач, объявил:
– Сегодня у Василия Васильевича Шуйского свадебка.
– Вот как! – подивился из темноты Иван Оболенский-Овчина. – Кто же на такого дурня позарился? Ведь не отрок уже, за пятьдесят ему будет.
– На Анастасии он женился, двоюродной сестре великого князя. И по этому случаю повелел накормить всех тюремных сидельцев. Ты ешь, Иван Федорович. Как одолеешь, так я тебе еще принесу ломоть.
– Горек этот хлеб, монах. Ты бы мне что послаще принес. Может, вино у тебя отыщется?
– Будет и вино, князь, но это позже, потерпи самую малость.
Монах появился на следующий день. В руках он держал огромный кубок.
– Это вино, что я тебе обещал. Пей, князь.
Иван Федорович бережно взял сосуд. Руки почувствовали приятную тяжесть. Некоторое время он вдыхал его аромат, который задиристо щекотал ноздри. А потом сделал первый глоток.
Вино было невкусное, слегка кисловатое, пахло сыростью и отдавало запахом прогнившего дерева. Но сейчас это питие казалось князю лучшим, что довелось испробовать в своей многотрудной жизни. И Иван Овчина выпил кубок до дна.
– Сладость-то какая. Век не пивал такого, – не покривил душой князь.
– Рад, что угодил, Иван Федорович, а теперь шею давай подставляй. И что мне за участь такая досталась? Сначала Михаила Глинского придушил, потом Андрея старицкого, а теперь вот… тебя, князь, придется. А ты бы не противился, Иван Федорович, не поможет это. Закрой глаза и окунись в благодать райскую.
Воздвижение, вопреки ожиданию, оказалось морозным. Первые зазимки заставили баб поглубже подоткнуть хоботье. Все замерло. Природа готовилась к перерождению. Только в утренний час посады оглашались прощальными и беспокойными криками журавлей, да изредка слышался скрип мельничного колеса Филиппа Крутова.
