Но Головастый не умирал, а только смотрел на него. На секунду прикрыл глаза и снова уставился. Сильно парило, дышать было нечем. За полем Головастого стеной стоял лес. Торнхилл почувствовал, что его затягивают события, к которым он не готов. Как будто за него говорил кто-то другой, и этот другой произнес: «Давайте отнесем его в лодку и отвезем в Виндзор. В больницу».
Они сходили к лодке, соорудили носилки из паруса и пары весел. Слава богу, было чем заняться. Парус, веревка, весла – все такое обычное, нормальное. Да и сооружение носилок могло бы показаться нормальным занятием, если бы они не помнили, что носилки предназначены для человека, который лежит всего в шагах пятидесяти от них, а из живота у него торчит копье.
Они вернулись к Головастому. Он все еще был жив. Когда они перекладывали его на носилки, он кричал, выл на одной негромкой ноте. Носилки пришлось нести всем троим, придерживать копье было некому. Головастый сам ухватился за древко обеими руками и сопровождал каждый их шаг вскриком. Костяшки у него на пальцах побелели. По лицу Торнхилла струился пот. Наконец они забрались в лодку и положили Головастого. «Ну вот, приятель, – сказал Торнхилл. – Теперь все будет в порядке».
Дэн прижал к губам Головастого бутылку с ромом, наклонил. Ром бежал по подбородку, смешиваясь с кровью. Почему же ты не умираешь, думал, глядя на Головатого, Торнхилл. Он ненавидел его за то, что тот все не умирал. Достал носовой платок и накрыл им лицо соседа, чтобы мухи не лезли в глаза и в нос.
И чтобы не видеть его взгляда.
Им повезло – был прилив, значит, до Виндзора они доберутся часа через два. На протяжении всего пути Торнхилл не мог заставить себя смотреть на Головастого, который лежал в плещущейся на дне лодки воде. Он не мог смотреть на длинную темную деревяшку, торчавшую из самой середины Головастого, деревяшка при каждом крене лодки болталась из стороны в сторону.
Утаить это от Сэл не удастся. Слава богу, она не видит, что именно может сделать копье. И не слышит звуки, которые издает человек с копьем в животе. Да это все равно ничего не решает. Если у Торнхилла и была какая-то надежда уговорить ее остаться, то эта надежда умерла в тот миг, когда он увидел Головастого за бочкой с дождевой водой.
Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она свое слово держит. Когда он вернется из Виндзора, хижина почти опустеет, мешки с едой и их немногими одежками будут упакованы, веревка, на которой она сушит белье, снята и аккуратно свернута. Да и перевозить-то особенно нечего: вещи, которые она каждую ночь тщательно выкладывала для черных у порога хижины, поместятся в пару узлов. Она снимет с огня чайник и горшок, упакует гравюру со Старым Лондонским мостом, свою голубую шаль. Что еще? Деревянные миски, палку-копалку, шнурок из коры. И черепицу с причала Маринованной Селедки.
И покинет это место, не оглянувшись.
И как только они уйдут, мыс Торнхилла снова захватит лес. Двор зарастет сорняками, с хижины облетит кора. Первым обвалится занавес, закрывающий вход, и тогда вернутся и змеи, и ящерицы, и крысы. На месте сгоревшей кукурузы вырастет свежая трава, к ней с горы спустятся кенгуру, они разнесут своими мощными хвостами забор, и вскорости здесь ничто не будет напоминать о том, что Торнхиллы когда-то называли это место своим.
Они поставят новый дом, в Виндзоре или в Сиднее. Может, когда-нибудь они и вернутся в Лондон, который так же далек, как и Луна. Он будет продолжать зарабатывать деньги. И они будут как-то счастливы.
Но ничто не утешит его, ничто не возместит потерю этого куска земли, по форме похожего на большой палец. Потерю пробивающегося сквозь листву утреннего света, сверкающих на закате утесов и чистой голубизны неба. Того чувства, которое испытываешь, когда шагаешь по принадлежащей тебе земле. Чувства, что ты здесь король, словно над этим местом вообще можно царствовать.
В городке уже другие достали Головастого из лодки и отнесли в местную больницу. Наконец-то он скрылся из глаз, но что такое Виндзор? Две пыльные улицы да пристань. И нигде нельзя укрыться от вопля, который издает человек, когда из него выдирают копье. Торнхилл услышал его даже в пабе «Речная дева», этот нечеловеческий вопль.
Ему не надо было никаких доказательств того, что Головастый мертв. Он был мертв с того самого момента, когда копье вошло в его плоть. Часы, проведенные на дне лодки, были часами, продлевающими смерть, а не приближающими исцеление.
Когда крики стихли, над городком повисла тишина. В «Речной деве» Паук налил всем щедрую порцию за счет заведения. Присутствующие старались не смотреть друг на друга. Все представляли себе, каково это – чувствовать копье в брюхе.
Слухи путешествуют быстро. Время шло, в «Речную деву» стекались те, кто уже слышал. Торнхилл рассказал историю Лавдею и Твисту, хотя они уже обо всем знали. «Заполучил копье в живот», – сказал Торнхилл. Подходили те, кого он едва знал, – из Саквилла, с Саут-Крик, они жаждали подробностей.
